Гетман Мазепа в западноевропейской литературе

Дм. Донцов

Популярность Мазепы в европейской литературе до сих пор остается тайной для всех интересующихся этой, может быть, самой трагической фигурой украинской истории. Загадочная личность противника Петра I вдохновила уже не одного поэта, не одного драматурга, не одного романиста. Среди людей, писавших о Мазепе, находятся между прочим такие звезды первой величины в мировой литературе, как лорд Байрон и Виктор Гюго. И даже в наш прозаический век, когда бурная эпоха, родившая Петра и Мазепу, давно отошла в вечность, интерес к последнему в Европе не ослабевает: недавно известный критик М. де-Вогюе выпустил новым изданием свои «Les trois drames», значительная часть которых посвящена той же таинственной личности старого гетмана.

Где причина этого? Что приковывает внимание этих людей к их герою? Можно было бы сказать: своеобразная историческая судьба Ивана Мазепы. Отчасти это так, но только отчасти. Ведь многие из писавших о Мазепе почти не знали его истории. Байрона вдохновили, в его чудной поэме, лишь несколько строк, прочитанных им у Вольтера в «Истории Карла XII». Никаких иных источников не знал, повидимому, и Гюго. Где же решение загадки?

Не претендую дать ответ на этот вопрос. Несколькими последующими замечаниями хотел бы только бросить хотя бы незначительный свет на интересующую нас загадку.

Во Флоренции, перед галлереею «Pittà» можно видеть ряд статуй людей, которыми гордится не только Италия, но и все культурное человечество. Среди этих статуй одна особенно обращает на себя внимание. Низкий корпус, покатыя плечи, самое обыкновенное на первый взгляд «бабообразное» лицо. Но за этим лицом кроется такая, – подозреваемая лишь, – необыкновенная моральная и интеллектуальная мощь, что невольно останавливаешься, как вкопанный. Внизу подпись: Макиавелли… Не так ли и некоторые исторические личности, едва нам известные? Несколько скупых исторических сведенй дают нашему духовному взору не больше понятия о них, чем «бабообразныя» черты Макиавелли – о личности гениальнаго автора «I Principe». Но достаточно ознакомиться с ними, этими чертами, набросанными рукою ли скульптора или историка, все равно, – и таинственный неизвестный становится предметом общего внимания, удивления, быть может, героем легенды… Такою легендарною личностью стал и Мазепа.

То в качестве блестящаго «chevalier» во вкусе Дартаньяна или Атоса из «Трех мушкетеров» А. Дюма, то в качестве хитрого и изворотливого противника Петра. Второй Мазепа – преимущественно герой немецких драматургов. Почему они выбрали именно его своим «Freihiettsheld-ом»? Думаю, что тут играла роль своеобразная историческая аберрация. После Хмельницкого, Выговского и др. следовали другие, так или иначе продолжавшие их дело. После Мазепы – никто. После него наступил упадок автономистской идеи. На этом фоне, на фоне общей деградации национальной жизни на Украине, наступившей в XVIII веке, личность Мазепы выделялась особенно ярко. Кроме того, ведь величие героя всегда меряется величием его противника. Чем труднее и грандиознее задача, поставленная героем, чем непосильнее преграды, с которыми он борется, тем более трагичныя формы принимает его особа, тем более она способна возбудить вдохновение поэтов. Не зная, может быть, даже как следует истории восточной Европы, они все же полубессознательно, но чувствовали, что в 1709 году в истории Европы перевернулась новая страница, открывшая в ней новую главу. 27-е июня 1709 года стоит на границе двух эпох: оно отделяет Московское царство от Российской империи. Что же удивительного, если человек, стоявший на рубеже этих двух эпох, хотевший по-своему записать перевернувшуюся страницу европейской истории, так же, как и его противник, вырос в глазах поэтов до размеров титана? Что удивительного, что они до сих пор чувствуют на себе тень, бросаемую в будущее этим гигантом?

Из всех произведений, посвяиценных гетману Мазепе наиболее, вероятно, известна широкой публике поэма Байрона. Рожденный за год до французской революции, умерший в Миссолунгах в борьбе за свободу Греции, великий английский лирик мог заинтересоваться оригинальной судьбой «гетмана-злодея». Несколько строчек Вольтера сказали гениальной фантазии свободолюбиваго лорда больше, чем иному могли бы сказать целые тома… И, быть может, обладай автор обширнейшими сведениями из украинской истории, он оставил бы нам иную, более глубокую и более интересную эпопею, посвященную тому же герою. «Mazeppa» был написан в Италии (в Равенне). К этому времени относится, между прочим, связь Байрона с Терезою Гиччиоли, урожденною графинею Гажба. Поэма была написана в 1818 г., в разгар карбонарскаго движения. Вероятно, в этих обстоятельствах, под гипнозом которых находился в то время творческий дух поэта, нужно искать причины выбора и особы героя, и сюжета поэмы: сюжет поэмы – любовь Мазепы к замужней жеищине, которая, так же, как и синьора Гиччиоли, называется Тереза.

Указывают на некоторую неправодоподобность конструкции «Мазепы», где автор заставляет Карла, после «страшного дня Полтавы» выслушивать долгий рассказ, своего союзника, подвергаясь ежеминутной опасности быть захваченным победителями. Но это все мелочи, которыя не в состоянии умалить значения изящного произведения английскаго поэта. Мазепа Байрона – «спокойный и мужественный», блестящий «Prince de l’Ukraine» Вольтера, человек «мало оворяиций, но много делающий», мстительный по натуре, любящий женщин и любимый ими.

Одно из своих многочисленных любовных приключений и рассказывает старый гетман своему королевскому союзнику, пользуясь для этого полным страсти и темперамента языком Байрона. Однако поэма дает нам нечто больше, чем рассказ о любовной интриге. Своей гениальной интуицией автор охватил и многое другое. Читая его поэму, вы слышите клекот степных орлов и вой степного ветра, жужжащего в ушах распятого на коне, приговореннаго к смерти пажа, – жертвы дьявольской изобретательности обманутого мужа; вы видите жизнь тогдашней Украины, полную неожиданностей и несообразностей, основанную на кулачном праве печальной памяти «Rzeczypospolitej», полную однако своеобразнаго романтизма и поэзии; перед вами проносится как в кинематографе дивная судьба этого края, так странно переплетенная в поэме с судьбой своего гетмана, думавшаго найти в степях Украины «трон», который оказался блуждающим огнем в этот «dread Pultova’s day»…

Нервный, если можно так выразиться, торопливый язык, которым написана поэма, заставляет с неослабевающим вниманием читать ее до конца, до того трагикомическаго последнеяго аккорда, когда шведский король засыпает, не выслушав даже всей истории Мазепы… Между прочим – ложка дегтя в бочке меда! – Мазепа у Байрона… поляк! Говоря о своей Терезе, он говорит о «нашей польской крови» («iur Polish blood»). Виноват в этой исторической неточности, разумеется, информатор автора, Вольтер, у котораго Мазепа фигурирует в качестве «un gentilhomme Polonais». Для западноевропейца, не знающаго вавилонскаго столпотворения наций на востоке, «польский шляхтич» легко мог превратиться в поляка.

Произведение Байрона очень скоро нашло себе подражателя, хотя и не в его стране. Этим подражателем был не кто иной, как Виктор Гюго. Выросший в революционных традициях Первой империи (его отец был наполеоновским генералом), современник греческого восстания и [18]48 года, свободолюбивый противник «маленькаго Наполеона» – дал нам несколько иной, и, я бы сказал, более глубокий образ Мазепы, чем Байрон. «Mazeppa» В. Гюго написан в 1828 г. и помещен в сборнике, носящем общее заглавие «Les orientales». В то время «ориент» был в моде в Европе. В стремлении балканских национальностей освободиться от турецкого господства Гюго видел зарю того пробуждения народов средне-европейскаго «ориента», которое в наше время становится фактом.

И вот неугомонная фантазия искреннего друга греков и иных угнетенных наций обращается на восток, ища там объектов для своего вдохновения. По капризной терминологии автора, восток это не только Китай и Турция; это так же и Испания и Украина. Вот почему поэму о Мазепе мы находим в этом сборнике наряду со стихотворениями «Navarin», «Le derviche», «Grenade» и др., под общим названием «Les orientales».

Начинает Гюго своего «Мазепу» тем же, чем и Байрон: дикой скачкой коня с человеком на спине через «синий океан» степи. Случай приносит Мазепу, как и у Байрона, в страну казаков, Украину, где для него должна начаться новая, еще более фантастическая жизнь, чем та скачка на крупе степного скакуна.

Eh bien! ce condamné qui hurle et qui se traine,

Ce cadavre vivant, les tribus de l’Ukraine

Le ferons prince un jour.

(Пусть! когда-то украинский народ этого осужденнаго, влекомаго на смерть выберет своим князем).

Придет час, и он наденет плащ старых гетманов, поднявшись высоко из пропасти, которая должна была служить ему могилой. И тогда «un jour» угнетенный народ свяжет свою судьбу со своим товарищем по недоле, который, «засевая поля трупами, вознаградит обильною пищею ястребов» за добычу, ускользнувшую от них, когда он со своим конем мчался по безконечной степи… «Un jour»…

Удивительная судьба Мазепы, вырвавшая его из объятий смерти, поманившая химерой и снова бросившая в добычу смерти, вдохновила Гюго создать (во второй части поэмы) из него символ человеческаго духа, неяснаго инстинкта, того ницшевскаго «Wille zur Macht», что живет в человеке и гонит его, против его воли – как тот конь! – к большой неизвестной цели; того фатума, который в момент кажущейся гибели возносит свою жертву на вершину счастья:

Enfin le terme arrive… il coutr, ilvole, il tombe,

Et se relève roi!

(Наконец предел достигнут… он бежит, он летит, он падает, и вот встает король!).

Гюго вложил более глубокий смысл в свою поэму, воспев героя как вечное стремление духа, к какой бы то ни было цели, все равно, лишь бы вперед!

Недаром и motto своему «Mazeppa» взял великий француз байроновское:

Away! Away! (Вперед, вперед!).

Совершенно иное отношение к занимаюпией нас исторической особе встречаем мы у другого француза, виконта М. де-Вогюэ. Его «Trois drames de l’histoire de Russie», появившияся новым изданием два года тому назад в Париже, – ряд критических этюдов из русской истории. Один из них, «Mazeppa, la légende et l’histoire», посвящен украинскому гетману. Самостоятельного в этом этюде мало. Он состоигь в пересказе «легенды» и «истории» об украинском гетмане. Первой – по Пушкину, второй – по Костомарову, Соловьеву и другим. Взглядов этих историков и придерживается автор в своей оценке Мазепы. Вогюэ характеризует его как человека образованнаго, с «блестящим esprit» и «пылким сердцем», – черты, которыя одни уже могли бы снискать себе симпатию каждаго француза. Дарит Мазепу своей симпатией и автор, но только как человека, не как политика.

Как политик, Мазепа, по Вогюэ, боролся за дело, заранее осужденное на неудачу как вследствие темноты народных масс, так и благодаря социальным антагонизмам внутри украинскаго общества. Даже если бы Мазепе удался его безумный план, – пишет виконт, – ничего кроме второй Польши из Украины бы не вышло. Второй Польши, которую ожидала бы, очевидно, та же участь, что и первую… Поэтому Цезарь перешагнул свой Рубикон, а Мазепа, перейдя Десну и передавшись шведскому королю, утонул в своем… Таков приговор Вогюэ о Мазепе-политике. Что же касается Мазепы-человека, то и этот суровый критик считает своим долгом отдать дань удивления загадочной личности. Он называет гетмана «великим деятелем великой эпохи, человеком навязчивых снов и пламенных страстей».

Среди немецких поэтов, гшсавших о Мазепе, первое место безусловно принадлежит Рудольфу Готтшалю, известному в свое время драматургу. Его симпатии, его интерес к Мазепе обусловливались теми же причинами, что и у названных уже англичанина и француза. Родившись в 1823 г., Готтшаль стал вскоре одним из деятельных участников либеральнаго движения в восточной Пруссии с сильными свободолюбивыми симпатиями. Многия из его драм («Робеспьер», «Марсельеза») носят яркий революционный характер. Драма «Mazeppa» (в пяти актах, 1865 г.) – одна из наиболее удачных этого автора, с успехом игранная на многих сценах Германии.

Если оставить в стороне мелкие историческия неточности (напр., Матрена – дочь Искры, Гордиенко не присоединяется к Мазепе), то нельзя не признать в драме Готтшаля настоящей трагедии с сильно развитым драматическим действием, держащим читателя в постоянном напряжении. Язык драмы – гладкий, местами сильный, с теми неожиданными и эффектными сравнениями, которыя составляют характерную особенность таланта самаго крупнаго из украинских поэтов в российской Украине, Леси Украинки. Содержание трагедии – мечта Мазепы, гетмана Украины, добиться короны и независимости. Мазепа представлен здесь не «гетманом-злодеем»; он скорее напоминает шиллеровскаго Валленштейна. В своих планах он повинуется лишь воле неумолимаго рока, влекущаго его неудержимо (опять вспоминается легенда с конем) к его цели, к его гибели. Вообще во всей драме разлито гораздо больше (чем в «Полтаве» Пушкина) понимания исторических событий, как процесса, где нет ни правых, ни виноватых, ни «злодеев», ни «ангелов», а есть только люди, шахматные фигуры в руках невидимых игроков.

«In der Tiefe unserer Seelewohnt ein dunkles Mussen»

(В глубине нашей души живет темное «должен»), – говорит пророчица Горпина, и, повинуясь этому неясному «должен», идет Мазепа Готтшаля навстречу своим планам, где в туманной дали мерещится ему корона…

В этих своих планах старый гетман находит себе верную, безумно его любящую союзницу Матрену, дочь (по Готтшалю) полковника Искры. Что касается этой подруги Мазепы, автор предлагает довольно интересную психологическую догадку, объясняющую непонятную, на первый взгляд, страсть молодой девушки к седому старцу. Матрена Готтшаля не обыкновенная «полковникивна»; она – рожденная для господства, с инстинктом властвования женщина, стремящаяся, вместе с Мазепой, к осуществлению его грандиозных, ослепляющих ее планов. Ради этих планов, обещающих корону ему и ей, она бросается на шею старому гетману, присягая «идти за его звездой». Казнь Искры, отданнаго Петром во власть Мазепы за донос на него, уничтожает весь план. Матрена, руководимая чувством мести, переходит на сторону врагов Мазепы, заставляет Гордиенка (который любит ее) изменить своему гетману, вносит, благодаря этому, неуверенность в ряды сторонников Мазепы и в конце концов приводит смело задуманный план к катастрофе.

Сильное впечатление, оставляемое вообще драмой, ослабляется, к сожалению, совершенно ненужным морализаторством автора. Мазепа гибнет не потому, что «так хотела судьба», а в наказание за попранные законы морали, за пролитую кровь Искры, за то, что переступил через труп.

Поспешив вывести на сцену в угоду бюргерской публике историческую Немезиду, автор забыл, что история мстит за ошибки, за слабость, за глупость, за нарушения ее законов, но не законов человеческих и абстрактной справедливости. Наделять историческую Немезиду человеческими симпатиями и антипатиями, наказывая «порок» и поощряя «добродетель», значит вносить диссонанс в довольно удачную историческую концепцию самого же автора. Поэтому драма ничего бы не проиграла, если бы автор не придумал для нее дешевой морали, которой снабжено каждое «rührendes Drama» берлински х и венских кинотеатров.

В одном можно бы было еще упрекнуть Готтшаля. Еще Аристотель в своей «Poetica» установил правило, что «развитие и развязка фабулы должны происходить сами собою», без вмешательства Deus ex machina. Против этой заповеди, кажется, и грешит наш автор.

Несмотря на некоторыя указания и намеки, поражение Мазепы приходит как-то совершенно неожиданно. Впрочем, может быть, это и более соответствует исторической правде…

Трагедия полна истинно-драматических сцен. Особенно интересна сцена, где Мазепа впадает в острый спор с царем. Она выясняет цели обоих будущих противников и причины, благодаря которым разошлись их дороги.

Вот несколько отрывков из этой сцены.

Петр

Дух возмущения

Живет в степях . . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Меж тем закон один железный

Царить лишь должен в них!

. . . . . . . . . . . . . . . Слушай меня, Мазепа!

Россия жертвует и деньгами, и кровью,

Великих жертв я требую от ней:

Нужны мне подати и новые солдаты

И ваши казаки должны их так же дать…

. . . . . . О том лишь постарайся,

Чтоб подати не показались люду

Уж чересчур тяжелыми…

Мазепа

Боюсь, великий царь!

Твой слуга, на службе поседевший,

Предостеречь хотел бы…

Но Петр не дает гетману высказать своего взгляда на осуществимость его программы и, впадая в ярость, после выпитого меду, кричит:

Как этот мед,

Так вашу я до дна свободу выпью

И чарку вдребезги!

После этой сцены Мазепа принимает Казимира Солданскаго, эмиссара Карла, и переходит на его сторону. Дальше мы присутствуем на «раде» (совете) гетмана с полковниками, на которой мысль Мазепы принимается с воодушевлением. Однако дальнейшие свои планы Мазепе приходится исполнять без Матрены, покидающей его за казнь отца. Разбитый под Полтавой, Мазепа умирает, отравленный Матреной в гроте пророчицы Горпины, бывшей любовницы своей первой молодости. Мазепа умирает, печальный потому, что не видит никого подле себя, кто бы мог:

dem Traum.

Des Lebens mir von meiner Stirne küssen.

Перед смертью, гетман бредит:

О призрак, призрак!

Ты погубил меня, но все же

Я для тебя лишь жил, страдал – и

Хоть и из могилы, хоть тень твою

Искать я выйду снова.

Произведения остальных немцев, посвященныя Мазепе, гораздо ниже по замыслу и исполнению. Следует отметить среди них Мая. Содержание его драмы «Der König der Steppe» то же, что и у Готтшаля: борьба гетмана за независимость края.

«Копье казака для заЩиты царскаго трона, и меч царский для обороны нашёй свободы. Вот все, что мы должны один другому», – так поясняет гетман свою программу, которую в виду новых намерений Петра он радикально изменяет. Теперь этой программой становится «ein Königreich der Steppe» и корона для Мазепы.

«Королевство степей» оказалось чудным миражем, и Мазепа гибнет, потеряв и свое счастье, и свою любовь, – Наталью, отдающуюся своему жениху Голицыну.

Двухтомный роман Мютцельбурга «Mazeppa» совершенно в ином жанре. Это – история авантюр молодого шляхтича, рыцаря без страха и упрека в духе средневековых рыцарей, бьющихся за «правду и справедливость». Общий характер эпохи, отношения шляхты к хлопам и к равным себе описаны довольно удачно.

В польской литературе многие авторы занимались личностью Мазепы. Между лрочим: F. Gawronski «Pan hetman Mazepa», Bohdan Zaleski «Dumka Mazepy», W. Bogdanko «Jan Mazepa» (драма).

Наиболее выдающейся является, конечно, драма Юлиуша Словацкого – «Mazepa». Мазепа Словацкаго – это тот же паж, которого мы видели у Байрона, хитрый, отважный и благородный «казачий сын», готовый жертвовать жизнью для чести женщины, которой он даже не любит, и ради чести короля, котораго он презирает. Однако и у Словацкаго личность Мазепы не лишена известных черт демонизма: почти все особы, с которыми он приходит в соприкосновение, гибнут, приведенныя к смерти пустым капризом легкомысленнаго пажа…

Драма Словацкаго очень сценична. Писалось о Мазепе и на других языках. Между прочим по-чешски известная мне лишь по имени драма Иосифа Фрича «Ivan Mazepa».

Воспел Мазепу и шведский писатель I. P. Wallin в своем «Carl der tolffe» (1883 г.).

Англичанин, француз, немцы, поляки, чех, швед, не говоря уже об украинцах и русских, среди которых находятся имена, известныя всей читающей Европе, посвящали свой талант Ивану Мазепе [Интересно отметить, что личность Мазепы привлекала к себе внимание не только историков и вдохновляла не только поэтов; гениальный Лист посвятил ему одну из своих симфоний «Мазепа».].

Все они писали о Мазепе и об Украине. И, кто знает, не были ли мы (еще недавно), тому небольшому знакомству сь нашим краем, которое обнаруживала Европа, обязаны именно Мазепе? Еще 50 лет назад, – читаем у Вогюэ, – не было во Франции ни одного школьника, который бы не знал Мазепы, олицетворяющего для него весь громадный край, Украину, весь исторический народ, казацкий народ. Каждый раз, как автор заговаривал с кем-нибудь об Украине, ему непременно отвечали: «Ah! oui, l’Ukraine, le pays de Mazeppa!»

В настоящее время в русском обществе Мазепа опять в моде, к сожалению, не у поэтов… Не будем этому удивляться. Не лишь у французов эти два имени, Мазепа и Украина, так прочно ассоциированы, что нельзя, называя одно, не вспомнить другого. И, интересно, вся указанная мною литература о Мазепе дает нам образ не только самого гетмана, но и его края. И еще интереснее, как все эти немцы, французы, англичане и др. представляли себе эту Украину!

Гетман Украины, в этих произведениях, не какой-нибудь простоватый властитель во вкусе, например, Никиты Черногорскаго. Как я уже сказал, скорее напрашивается его сравнение с Валленштейном Шиллера. Цель, к которой он стремится, это – «корона», «трон». Замечательно, что эти слова повторяются у каждого (за одним исключением) из рассмотренных авторов.

И край, с которым связаны его мечты, это – скорее какое-нибудь западно-европейское герцогство, чем далекое, в мечтах лишь, «королевство степей». В описании, напр. батуринскаго замка, резиденции Мазепы (у Готтшаля), в отношениях между ним и полковниками, в идеях, их одушевляющих, вы совсем не видите тех черт дикости и некультурности, которыми теперь так охотно наделяют наших предков многие ученые и неученые историки. Легенда о «дичи гайдамацкой» и некультурности «бывшей Украины» явилась позже. Она возникла в то время, когда из батуринскаго замка сделаны были каменоломни, когда богатые культурные сокровища, собранные во дворцах гетманов, начали раскрадывать кто лишь хотел и мог, когда Украина, как тот паж, связанная и скрученная, казалось, летела навстречу неминуемой исторической смерти…

В то же время, о котором говорят названные мною авторы, было иначе. Но какое же значение – спросит читатель, – могут иметь для нас все фантастическия представления поэтов об Украине и Мазепе? Ведь это все «поэзия», а не историческая правда! Рискуя быть парадоксальным, позволю себе утверждать, что, быть может, в этой «поэзии» более исторической правды, чем во многих томах научных исследований. Ведь понятие о каком-нибудь событии, о какой-нибудь исторической личности у массы складывается не по книжкам. Оно, это понятие, передаваемое лишь из уст в уста, от предков к потомкам, мнение современников известной личности, очевидцев известного события.

Поэтому в свою оценку минувшего масса приносит инстинкт современника, которому видно то, чего не видно историку; для котораго настоящий смысл развивающихся событий выступает иногда ярче, не затемненный бессознательною проекциею настоящего в прошлое. Поэтому-то историки с таким вниманием изучают эти свидетельства современников: архивы, мемуары и пр. Поэтому-то и «поэзия» Байрона, Гюго, Готтшаля и др., находившихся в своем творчестве под гипнозом взглядов современников великой эпохи на нее самое и на ее главных актеров, так важны и интересны для нас.

Не нужно ведь забывать, что для Байрона, писавшаго свою поэму в 1818 г., и для Гюго, написавшаго свою в 1828, эпоха Мазепы – недавнее прошлое! А кто знает, с каким упорством держится народная психика раз усвоенных исторических представлений (например, представления на Западе о России, как о стране «водки, казаков и нигилистов»), тот согласится со мною, что идеи о Мазепе (и Украине), встречаемыя в западно-европейской литературе, возможно очень близки к исторической правде.

«История, – говорит Вогюэ, – не дала ему короны, как он этого желал. Но поэзия одарила его, без его ведома, королевством, более завидным, чем те, которыми располагает политика. Заслужила ли его эта загадочная личность? – спрашивает он, – Не требуйте ответа истории. Его противники его ненавидели, но зато женщины его любили, церковь прокляла его, но поэты его воспели! А пока мир будет таким, каким он есть теперь, – кончает Вогюэ, – последнее слово в нем всегда будет принадлежать женщинам и поэтам»…

По изданию: Украинская жизнь, 1913 г., № 4, с. 58 – 69.