Ведро воды

Трагическое происшествие в Екатеринодаре

Admirable matiere а mettre en vers latins!

А. de Musset

І

Читали ль вы «Агарь в пустыне»?

Неудивительно, когда

В сожженной солнцем Палестине

Иль знойной Африке и ныне,

Как встарь, отсутствует вода.

Но если в городе культурном,

Где льет Кубань в теченье бурном

Свой чистый глиняный раствор;

Где только лишь за два квартала

От центра мы, как тьма настала,

Стучимся лбами об забор;

Где, в жидкой тине увязая,

Вы тонете под звон трамвая;

Где, если псы вас разорвут,

То случай тот не канет в Лете,

И в местной областной газете

Отметят скорбный ваш капут, –

Да, если в городе подобном

Случится та же вам беда,

Что выйдет вся у вас вода,

И в положенье неудобном

Должны вы молча ждать и ждать

Недели три, а то и пять, –

Тогда скажу нелицемерно,

Что дело ваше очень скверно,

Что много вы прольете слез,

Пока спасет вас водовоз.

II

Провальной улицы картина

Знакома мне с недавних лет.

Ах, там я видел гражданина,

Которого – увы! – уж нет.

Его воспеть велит мне совесть,

И вот зачем я эту повесть

Теперь тиснению предам,

Да ведает о том всяк гласный,

Как он нашел конец ужасный,

Притом совсем по пустякам.

Иван Иваныч Мухоморов,

Героя звали моего.

Я мог в стихах, без разговоров,

Иваном просто звать его.

В «Собранье правил муз», часть третья,

Об этом есть прямой закон,

Он циркуляром разъяснен

В начале пятого столетья.

Но все ж боюсь, друзья мои, –

Ведь на такое сокращенье

Посмотрят как на оскорбленье,

И вот повестка от судьи.

Однако ямбы – путь опасный,

И я прервал рассказа нить,

А я пока не думский гласный

И должен меньше говорить.

III

Иван Иваныч в час досуга

Сидел на лавке у ворот

И созерцал, как ветер с юга

Густые облака несет.

И думал он чуть-чуть злорадно:

«Как хорошо и как отрадно,

Когда солидный дождь пройдет.

Теперь-то я наполню кадки

Водою чистой дождевой,

А водовозу взятки гладки…

О нет, шалишь, любезный мой!

Теперь, когда ты по Провальной

Проедешь с миною нахальной,

Тебе не дам я ни гроша.

Ах, как погода хороша!»

Да, хороша была погода

И дождь удвоенно хорош.

Блажен, кто в это время года

Не истоптал своих галош.

Но наш герой стократ блаженней,

Походкою почти весенней,

С сияньем радости на лбу,

Бежит за кадкою, хватает

И моментально водворяет

Под водосточную трубу.

Вода течет. Веселым взором

Глядит он на свои труды,

Меж тем как слышно за забором:

«Воды! воды! Кому воды?»

«Нет, пусть теперь кто хочет платит

За два ведра по пятаку,

А мне воды надолго хватит,

И, кстати, легче кошельку».

IV

Я не могу смотреть без боли

На то, как плохо создан мир,

Иван Иванович, давно ли

Ты всех друзей сзывал на пир

И, хлопоча над самоваром,

Водой, полученною даром,

Его до крышки наливал?..

Умчалось времени так мало,

И счастья вмиг как не бывало –

Убита радость наповал.

Зачем ты дождь нам посылаешь,

Скажи, безжалостный зюйд-вест!

Ты только скорбью отравляешь

Всю радость этих грустных мест.

Ведь, движимый ехидной целью,

Даешь ты воду на неделю,

А грязь на целых тридцать дней.

Ты нам источник бедствий многих,

Когда, забыв о нас, двуногих,

Готовишь ванны для свиней.

Положим, свиньи здесь в почете,

И мы, питая нежность к ним,

В отеческой о них заботе

Мощеных улиц не хотим,

Чтоб было где им поваляться

И туалетом призаняться,

Встречая раннюю зарю

Приветом радостным: хрю-хрю!

Но возвратимся же к рассказу.

Итак, герой опять в беде,

Опять нуждается в воде.

Беда пришла к нему не сразу.

Сначала были у него

Хоть мутные воды осадки.

Но час пришел, когда из кадки

Не мог он выжать ничего.

V

Теперь велит мне ход рассказа

Трагический усвоить тон,

Смотря, конечно, в оба глаза,

Чтоб стих был всюду соблюден.

Теперь бы должен описать я

Все муки, стоны и проклятья,

Угрозы пополам с мольбой,

Чтоб вы, читая это, сами

От горя облились слезами,

Как обливался мой герой.

Но не хочу я фельетоном

Людей растрогать до конца;

Ведь над Кубанью и над Доном

Все бьются нежные сердца.

Итак, попроще, покороче

Рассказ я кончу mezza voce

Без криков громких, хоть порой,

Быть может, вскрикнет сам герой.

Он первый день еще крепился,

На утро мрачен стал и дик,

На третий – жалобно взмолился,

На пятый – высунул язык.

О, если б мог он у соседа

Для самовара и обеда

Хотя б одно ведро украсть!

Но как решиться? Ведь собаки

К дворам закрыли доступ всякий,

А здесь страшна собачья пасть.

Пускай бы полы, в виде дани,

Отгрызли, – жертву б он принес;

Но нет, он знал, что псы Кубани

Серьезней смотрят на вопрос.

В часы, когда ночная стража

Выходит на ночной покой,

Услышь, о Дума, с бельэтажа,

Какой кругом и лай, и вой.

Тот лай приводит в содроганье,

Но раз, придя в одно собранье,

Я лай погромче услыхал:

Там был клубмен, – он, полн отваги

(А, может быть, и пенной влаги),

Кричал на даму на весь зал.

VI

Но бросим мы вопрос собачий.

Иван Иванович лежал,

Лежал в бреду и весь горячий

И только жалобно стонал.

Но вдруг видение больное:

Он перед Думой городской

С гитарой на минорном строе

Поет с горячею мольбой:

«Ты услышь мои моленья,

Дума, хоть на час,

И вопрос водоснабженья

Разреши для нас.

И в сезон весенний, грозный

Жаждущим в глуши

Ты командой водовозной

Слезы осуши…»

И вдруг сменилося виденье:

Он сам умолк, но над собой

Он слышит сладостное пенье:

«Не плачь, страдалец бедный мой

Оставь безумные желанья.

Ведь через грязь и чрез навоз

Не проберется водовоз,

Чтоб облегчить твои страданья.

Но разве ты, в тоске своей,

Забыл пожарных лошадей?

Они сильны: чрез грязь и кочки

Тебе питья доставят бочки.

Смелее ж будь, зажги свой дом;

Он не сгорит, пока примчатся,

А честь моя порукой в том».

Не стал несчастный колебаться…

И дом горит. Со всех сторон

Уж стены пламенем объяты;

Он рушится, но слышен звон-

То мчится наш обоз крылатый.

Иван Иваныч начеку,

Он вихрем к бочке подлетает

И под пожарную кишку

Ведро пустое подставляет

И жадно воду пьет… вдруг – хлоп

На землю падает, как сноп.

Итак, погиб невольник жажды.

Его вскрывали три врача

И мне сказали: «Нам однажды

Уж случай был, что сгоряча

Один субъект воды кубанской.

Смешав ее с артезианской,

Хлебнул и умер в ту же ночь.

И тут ничем нельзя помочь.

В воде кубанской есть микробы –

Они фатальны для утробы,

Едва коснутся наших губ».

На этом все сошлися дружно,

И, подписав, что было нужно,

Они пошли все трое в клуб.

Екатеринодар

Примітки

Вперше надруковано в газ. «Приазовский край». – Ростов-на-Дону. – 1902. – № 68. – 13 марта. – С. 2. Підпис: Staccato. Твір вміщувався у виданнях 1958 та 1963 рр.

Подається за виданням 1958 р. В. Самійленко згадував, що, живучи на Кубані, писав як українською, та.; і російською мовами. «Російські твори власні мої – це два фейлетони, які я надрукував тоді віршами в газеті «Приазовский край» (Ростов-на-Дону) під заголовками: 1) «Ведро воды» та 2) «Разговор о падающей башне, екатеринодарских гласных и прочих трогательных предметах»… Ці два фейлетони, які були підписані моїм псевдонімом «Staccato», мали місцевий поспіх» (Тулуб О. Матеріали до життєпису Володимира Самійленка. – С. 310).

Staccato – манера гри, що полягає в чіткому, роздільному, уривчастому видобуванні звуків.

«Агарь в пустыне» – балада польського поета Корнеля Уєйського (1823 – 1897). Була відома в російських та українських перекладах.

В «Собранье правил муз»… в начале пятого столетья. – Можливо, «Собраньем правил муз» автор іменує трактат Горація (65 – 8 до н. е.) «Про мистецтво поетичне», що мав великий вплив на розуміння художнього слова в добу пізньої античності та раннього середньовіччя. Відповідно «циркуляр», яким роз’яснено певну частину (поділ умовний) цього твору, – ймовірно, трактат римського письменника Марціана Капелли «Про шлюб Філології та Меркурія» (перша половина V ст.), що містить нарис «семи вільних мистецтв», в тому числі риторики. Можливо також, що автор міг мати на увазі «Поетику» Арістотеля (384 – 322 до н. е.) та її пізніші тлумачення в працях афінянина Прокла (410 – 485) або згаданого вже Марціана Капелли.

Клубмен – голова клубу.

Подається за виданням: Самійленко В. Твори. – К.: Дніпро, 1990 р., с. 143 – 149.