Фенюшка

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Посвящается брату моему

Андрею Федоровичу Квитке

В Харьковской губернии есть казенное большое селение, называвшееся прежде «Печенеги», а по вступлении своем в округ военного поселения переименованное есть большое казенное селение, «слобода», прежде называвшееся «», переименованное в «Новобелгород», по Белгородскому уланскому полку, там поселенному. Отчего эта слобода звалась «Печенеги», неизвестно. Она поселена вместе с прочими слободами сей губернии выходцами из Малороссии, Украины и проч. Правда, утверждал один из наших старинных собирателей древних сведений Выходцы из Малороссии, Польской Украины и проч. поселились там вместе с прочими, занявшими пустые, дикие места. Недалеко от той слободы через реку Донец брод с незапамятных времен зовется также «Печенежский». Утверждал один, занимающийся собиранием «любопытненьких» сведений, что «здесь было знаменитое побоище россиян с печенегами при царе Михаиле Федоровиче и как тут знатно поколотили печенегов и отогнали их далеко, то в честь того близлежащую слободу побоище печенег с россиянами при царе Михаиле Федоровиче, и тут их, неверных супостатов, били жестоко, а уходящих топили в р. Донце; то в честь того события близлежащую слободу велено именовать Печенегами, Другой, слушавший такой рассказ – и тоже будучи муж истории, улыбнулся критически и вполголоса чмыхнул – «Хм!» – и потом сказал: « а место, где потоплены враги, бродом Печенежским». «Вот, как недалеко сказать, – прибавлял он, – в наше время названо село «Бородиным» от бывшей там Бородинской баталии». – «Хм! – замечал слушающий его, тоже «муж истории», – где печенеги, а где россияне! Печенеги давно и очень давно храбростью наших войск рассеяны по лицу всей земли; и когда селились Слободские полки, то в одном месте поселился один настоящий, коренной печенег – конечно из бродячих, бесприютных – со всем семейством. Вот оттого-то и пошла слобода называться «Печенеги» от первой поселившейся семьи этого народа основались Слободские полки, то в этом месте поселился один из бродящих, бесприютных печенегов с своим семейством. Вот от того и пошла слобода «Печенеги», по первому поселенцу».

Не имея времени разбирать, чье из сих мнений справедливее, оставляю до свободы; а теперь расскажу случившееся в той слободе, в одном из постоялых дворов, коих тогда там было несколько, по причине пролегающей через селение большой торговой дороги.

В этом постоялом дворе кормил лошадей молодой человек, лет 25-ти, одет по-купечески. Чистым русским языком рассказывал он хозяину постоялого двора, что он уроженец сей же губернии, из г. Ахтырки, малороссиянин, круглый сирота – ни отца ни матери, ни роду ни племени. Бывши мальчиком лет двенадцати, от праздности бегая по улицам, а от голода испрашивая у проезжающих подаяния, замечен был одним великороссийским купцом; приласкан, выпрошен у общества, взят и отвезен в Россию, в Орловскую губернию.

– По моему счастью, – рассказывал проезжий, – хозяин день ото дня все более заботился обо мне; приказал обучать меня грамоте и, заметя во мне какую-то смышленость, начал употреблять меня по своей торговле. Он торговал скотом; закупал его в Малороссии и в здешней губернии и отгонял в столицы. Не один раз бывал я там с гуртами, и торг шел весьма удачно. Время от времени хозяин все более и более доверял мне; делал значительные поручения и, наконец, так положился на меня, что соглашался на все мои предприятия и никогда не считал меня.

По промыслу своему быв в Тамбовской губернии, хозяин мой заболел до того, что домой надобно было его везти. С большим беспокойством я препроводил его в дом уже тяжело разболевшегося С большими трудностями препроводил я его. У него была жена и двое детей; но всех их он похоронил всех их похоронил он в разное время, и потому я присматривал и ходил за ним во время болезни один я присматривал и ходил за ним. Чувствуя, что конец его приближается, он сделал какую-то бумагу, исполнил все по христианскому обряду и, прощаясь со мною, благословив меня образом, сказал:

«Ванюша! ты заменял мне сына, которого богу угодно было взять от меня со всем семейством моим. Я любил тебя, как доброго сына, и устроил навек. Тебе торг наш известен; продолжай его, как и при мне. Оно все твое, как дом и капитал Дом, капитал, товар – все твое. Я сделал крепкую бумагу; родные меня не знали, и я не хочу их знать. Об одном прошу тебя: не кидай нашего торгу ни в каком случае. Тебе он известен, в другом ошибешься и расстроишься. Еще: не женись до тех пор, пока не осмотришься после меня и не приведешь всех дел в порядок и известность. При женитьбе поспешность и неосмотрительность опасны. Тебе бог пошлет суженую. И сколько при том твои мысли будут добродетельны, столько жди и благословения божия Оставишь известное, а в неизвестном ошибешься и расстроишься. Не женись до тех пор, пока не осмотришься и после меня не переведешь всех дел на свое имя. Поспешность и неосмотрительность при женитьбе опасны. Сколько, при том случае, твои мысли будут добродетельны, столько жди и благословения от бога, о котором молю теперь и буду молить там, куда иду с полного верою на милосердие искупителя моего!»

Благодетель мой, прострадав еще три дня Прострадав еще дня три, благодетель на моих руках скончался… Не успел я закрыть ему глаз, как набежало многое множество родственников покойного; о некоторых из них я даже и не слыхал никогда.

Первая забота их была выслать меня из дому и запретить вход в него. Я не помнил себя и мог ли обдумать, что мне должно было делать? И потому я вышел молча и бродил около дома, который отказан был мне. Со двора слышно было, что они родственники, не опрятав покойного по долгу и обычаю, принялись хватать, что кому попало; а оттого завязалась между ними ссора, а наконец брань и ругательства… Горько мне было!..

Я пошел к соседям, объявил о кончине благодетеля моего, изгнании моем и просил их идти и напомнить печальным родственникам о распоряжении к погребению. Сам же пошел в приходскую церковь, хотел читать псалтырь о упокоении души благодетеля моего, но… за горькими слезами не мог выговорить ни слова… пал на колени… и молитва моя была так же красноречива и достигнута милосердия божия, как бы и по книге прочтенная!

Грусть моя была так сильна, что я не заботился вовсе о своем будущем; причем и уверенность в силе бумаги, сделанной покойным, не понуждала меня к действию, сколько-нибудь решительному.

Погребение было приличное. Я хотел бы забежать на край света – так до того одолела меня грусть и тоска; но не смел отлучиться со двора, ожидая, что меня зачем-либо спросят. Наследники приступали к дележу и оканчивали ссорою, что продолжалось ежедневно видя, с какими людьми буду иметь дело, и легко статься могло, что они бы меня, обвинив в чем-нибудь, преследовали. Ежедневно наследники приступали к дележу и оканчивали ссорою между собою. Не находили каких-то бумаг и кликнули меня.

– Батрак! – крикнул на меня один из родных братьев покойника покойного, при жизни его всегда ласкавший меня и при нем называвший меня Ванюшей или и называвший меня любезным Ваней. – Где такие-то записки? Ведь ты умничал над покойным и все держал у себя. Али хотел покорыстоваться и припрятал?..

Я не допустил его больше говорить говорить больше обидных мне слов и указал на записку, в куче других, перед ним же лежащую пред ним же в куче других лежащую…

– Выдь вон, но со двора не отлучайся, – крикнул он – и я повиновался.

Дня через три Через три дня после того, когда еще дележ и ссоры между ними продолжались, призвали они меня к себе.

– На-тка, подпиши ентую бумагу! – сказал тот же брат, подавая мне написанную гербовую бумагу; и когда я начал ее пробегать, так он прибавил: – Да не умничать у меня! Бери, что дают; а не то, так и ничего не получишь.

В бумаге было написано, что за мою усердную службу покойник завещал родственникам своим покойник словесно завещал родственникам наградить меня тысячью рублями и что я ныне, получив эту сию сумму, остаюсь доволен и ни под каким предлогом, нигде и никогда не буду ничего более отыскивать, потому что хотя покойный покойный хотя и сделал было завещание, но сам же его и уничтожил – и проч. такое же. Не думавши, я подписал и сделал было завещание, но сам же его при свидетелях и уничтожил… К чему послужили бы мои возражения и мог ли я, после всего этого, доказывать и удерживать право свое?.. Я подписал и тут же получил от них, не поверяя свертка, тысячу рублей. Поблагодарив их за заботливость обо мне, я выходил от них и слышал вслед за мною раздававшиеся за уважение к последней воле покойника, я вышел и слышал раздававшиеся вслед за мною насмешки, что я собирался завладеть всем имуществом покойного… и проч., и проч… что мне и вспоминать горько…

Вышедши от них, я пошел на могилу покойника благодетеля моего и первый отпел по нем панихиду; родственники же не могли там панихиду; родственники же не могли того сделать, за невозможностью – как говорили они – во множестве могил отыскать его… Скоро я оставил город… Исполняя волю покойного благодетеля, хочу заняться продолжением торга скотом; но с тысячью рублями тут он из бокового кармана сверток бумаг почти кинул на стол и продолжал говорить: «Что с ними сделаешь? Что предпринять на них? Ровно ничего»… (тут он вынул из бокового кармана сверток бумаг и, продолжая говорить, ударял им по столу и наконец почти кинул его на стол, все продолжая говорить)… что с ними сделаешь? что предпримешь на них?.. ровно ничего; хоть брось их!..

Потом, походив походив в задумчивости по комнате, опять сказал по комнате в большой задумчивости, опять начал говорить:

– Знавши, что в здешних местах у помещиков, по речке Бурлуку, многие сгонщики нанимают степь для пастьбы скота, приезжал к ним с тем, не найду ли, кто бы принял меня в часть. Хозяева некоторые обещали съехаться в Харьков об Успенской ярмарке и обо всем условиться… Боже мой! – вскричал он, подумавши долго и ударив себя в голову. – Так ли я думал начать свою жизнь?!

При этом слове вошел его ямщик и объявил, что лошади уже запряжены и пора должно ехать.

Ванюша, помолясь богу, поклонился хозяину, вышел из дому, сел в повозку – утер слезы, помолился богу, поклонился хозяину, вышел из дому, сел в повозку и… уехал. Тысячу же рублей – все свое состояние – оставил лежащими на столе, о которых он, предаваясь воспоминаниям о благодетеле и рассуждая о судьбе своей, совершенно забыл.. Предаваясь воспоминаниям о своем благодетеле и о горькой участи своей, совершенно забыл.

Хозяин постоялого двора с изумлением смотрел С изумлением смотрел хозяин постоялого двора на уходящего беспечного Ванюшу; и когда он вышел и затворил за собою дверь, тут он но когда тот ушел и затворил за собою дверь, тут, с пламенеющими глазами, с зардевшимся лицом, с судорожным трепетом, бросился на сверток, схватил его и в один миг опустил в карман своего чекменя…

Работница его, девушка лет осьмнадцати, во все время рассказов Ванюши бывшая тут и занимавшаяся приборами для прибора по хозяйству, внимательно слушала проезжего и иногда украдкою утирала слезы. Она не заметила, что проезжий забыл свои деньги; но когда хозяин бросился к ним, схватил их, тут она испугалась, побледнела и, видя, что он уже их спрятал, задыхающимся голосом едва могла выговорить:

– Дядюшка!.. что вы это?..

– А тебе какое дело? – вскричал он на нее сурово, – как тут, так ты и поспела! – Потом, одумавшись, сказал ей: – Чего ты испугалась? рот разинула, руки опустила и как стена побелела, отчего это? – Потом запер дверь на крючок, снял со стены образ и, положив на стол, сказал ей: – Не бойся ничего, Фенюшка! Присягни мне перед образом…

– В чем мне присягать? – почти вскрикнула она, сцепив руки и отступив в ужасе.

– В том, дурочка, что ты никому не скажешь об этих деньгах, забытых проезжим.

– Как это можно?.. Да это смертельный грех!

– Ох, ты с своим умничаньем! Какой тут грех? Проезжий забыл, все равно, что потерял, что-то такое в бумажке, точно деньги ли еще и тысяча ли рублей? Я нашел это и потому что-то в бумаге забыл, все равно, что потерял; и точно ли еще тут деньги?.. и тысяча ли рублей?.. Как оставить без внимания такую сумму? Я нашел эту бумагу и, как хозяин, беру забытое; оно мое. А чтоб не было пересудов и всяких толков, так должно об этом молчать. Тебе за молчание прибавлю жалованья; подтвержу жене, чтобы с тобою обходилась обходилась с тобою уже не так строго и сделала бы тебе лучшее платье, выдам тебя замуж, награжу приданым…

– Мне и золотых гор от вас не нужно надо… Я не могу молчать…

– Соглашайся же, пока я добр. Не умничай, нищая!..

– Не мне этот упрек, а вам Это мне не упрек. Чрез вас я нищая. На каком положении я служу у вас? Не только я, но и вы сами не знаете. Эти лохмотья на мне не ваши, а прежних хозяев. Я у вас и не обута, и не одета, и голодна, и замучена работою. служу у вас? Ни я, ни вы не знаете. По какому праву служу я вам за чужие долги? Эти лохмотья – остатки от одежды моих благодетелей. Я у вас не обута, не одета, голодна, замучена работою и истиранена побоями. Отпустите меня – я вам не крепостная!..

– Замолчи, дерзкая! Или тут… – и он уже поднял на нее свою жилистую руку… Как вдруг начали стучаться крепко крепко начали стучаться в дверь и кричать:

– Бога ради, отоприте отворите скорее!..

Работница бросилась отпирать; хозяин схватил ее за косу и хотел оттащить от дверей, но она уже сорвала крючок и от сильного волнения и боли тут же упала на лавку без чувств. , не успев удержать ее, схватил за длинную косу; но она, вытерпливая все, достала рукою крючок, сорвала его… Хозяин с остервенением потащил ее крепко и бросил на пол…

Дверь с шумом отворилась… и вошел Ванюша, измученный от беспокойства, бледный, расстроенный… Тихим, дрожащим голосом начал говорить хозяину:

– Человек добрый!.. У вас забыл я… всю жизнь мою, счастие мое все мое счастье… жизнь мою!..

Чтобы удалить его от работницы, лежащей без чувств, взял приезжего за руку, с тем, чтобы вывести, в замешательстве говорит ему хозяин взял его за руку, с тем чтобы вывести в сени; в замешательстве начал говорить:

– Пожалуйте сюда… расскажите мне, что такое?..

Но работница, слыша все это, собрала последние Работница, поняв намерение хозяина, чтобы вывести только проезжего и потом запереться от него, страдая от ушиба, собрала все свои силы и едва могла выговорить:

– У него… он взял…

– Вот… Бог знает что!.. – говорил, улыбаясь, с притворною улыбкою хозяин, потерявшийся совершенно. – Знаете что?.. не верьте… она… у нее… бывает припадок… она помрачена…

– Не верю вам, честный хозяин! – говорил Ванюша, уже несколько успокоенный, что деньги его известно где. – Не верю. Деньги у вас. Не губите души своей… не губите меня… вам известно, что у меня всего только и есть. У вас все есть, а у меня только и надежды… Вы, имея все… отняли у меня дневное пропитание…

– Бог знает, что вы выдумываете? Проезжайте себе, откуда приехали, – так говорил уже одобряющийся хозяин не заводите шуму… Я у себя хозяин; меня все люди знают, а вы… пожалуйте сюда… я вам объясню… – так говорил хозяин, уже ободряющийся и все старающийся вывести Ванюшу в сени.

– Не выйду отсюда, – уже кричал Ванюша. – Я забыл здесь свои деньги, не успел выехать из селения – хватился, спешу к тебе, надеясь, что в тебе есть честь и совесть… Знавши, что деньги здесь, я прошу тебя, умоляю! Возврати мне их, возврати мне спокойствие; не заводи истории! Я не должен своего, всего моего имущества оставить без всего; я буду Я не могу всего моего состояния оставить так; я иду жаловаться; деньги у тебя…

– Да какие деньги? да кто их видел? С чего вы это вздумали приставать ко мне? и кто свидетели?

– Я свидетель! – едва могла говорить работница, привстав сказала слабым голосом девушка, силясь встать с места. – Вы взяли деньги и положили в левый свой карман… приказывали мне молчать, хотели бить меня и уже рвали меня за косу и когда я вас упрекала, вы били меня…

– Видишь ли, хозяин! – говорил Ванюша. – Какое скверное дело ты затеял? Сяк или так, но деньги я получу от тебя; а ты потеряешь навсегда честь свою; тебе не можно будет никуда показаться. ты пострадаешь… Я иду и приду с обыском; я помню годы и имею записку нумеров моих ассигнаций. Все, и даже избитая девушка, все против тебя… Отдай добровольно, и я, не объявив никому, сейчас уеду…

– Сгинь же Так сгинь же ваша голова и с вашими деньгами! – после некоторого размышления вскричал хозяин и швырнул к ногам Ванюши сверток с ассигнациями, и тут же с остервенением бросился к работнице: – А тебя, злой дух, я всю истираню!.. замучу тебя работою… все беды взведу на тебя… опозорю тебя замучу… опозорю… на каторгу сошлю!.. У! семя проклятое!.. – и бросился к ней с кулаками…

Но Ванюша стал между ними и заслонил бедную девушку от неистовства распаленного гневом хозяина; и когда тот продолжал кричать, угрожая ей всячески погубить ее, то Ванюша, отводя исподволь хозяина от гонимой им, спросил его гневом распаленного хозяина. Отводя его от гонимой, говорил:

– Какое ты имеешь право на нее? Родственница ли она тебе?.. Уймись! По какому праву ты берешь такую власть над нею?

– Какая к черту родственница? Она моя батрачка, наймычка, раба Она моя работница, батрачка, раба! Погубить ее – для меня безделица. Никому ответа не дам!.. – кричал с лютостью хозяин.

– Послушай, хозяин! – сказал Ванюша с твердостью. – Твой поступок лишил тебя всякого права над нею. Она ни в чем уже неповинна тебе… она моя невеста!.. Если ты будешь преследовать ее, то и я объявлю всем, в чем было дело между нами… – И с сим словом, пихнув его далеко от себя и освободив девушку из его рук, поспешил выйти из комнаты уже не бесприютна; кто бы она ни была, она моя невеста… – и с словом, пихнув далеко от себя изумленного хозяина и освободив девушку из рук его, поспешил выйти с нею на улицу.

Остановись среди улицы там, он сказал ей:

– Видно, богу угодно таким образом устроить судьбу нашу. так устроить судьбу двух сирот! Без тебя погиб бы я совершенно. Ты спасла меня и сама подвергалась гибели. Чтобы с своей стороны отвратить от тебя несчастье, я, следуя первой мысли, конечно, богом посланной, назвал тебя невестою и перед лицом бога, в сию важную минуту взирающего на мне посланной, не узнав тебя совершенно и даже имени твоего, назвал тебя невестою и в сию минуту, пред лицом бога, видящего нас, говорю тебе, что ты моя обрученная, а чрез час ты выедешь со мною – женою моею.

– Господи милосердный!.. Что вы это говорите?.. – вскричала девушка, всплеснув руками и подняв к небу полные слез большие голубые глаза свои. – Неужели это правда, что…

– Что ты моя невеста? если только хочешь того Точно, если и ты согласна на то… но пойдем отсюда: нам и стоять на улице неловко, не только говорить. Веди меня, если нет у тебя родных, веди к знакомым. У них мы уладим все и поспешим кончить.

– Как родных, так и знакомых, нет у меня никого, – сказала девушка, наклонив голову. И знакомых у меня нет никого! – сказала девушка, наклонив голову. – Я жила в большом притеснении и не имела ни в чем свободы.

– Хорошо, но Но здесь есть священник; веди меня к нему, – сказал Ванюша и повел трепещущую девушку, не понимавшую, что и для чего все это с нею делается.

Войдя с нею к священнику, он сказал:

– Батюшка! необыкновенным случаем эта девушка спасла меня от гибели, подвергаясь сама ужасному гонению. Чтобы спасти ее, беззащитную, и отвлечь от сироты все несчастья, я хочу жениться на ней. Благословите наш брак, если можно, сего же дня.

Со всем вниманием и долго смотрел священник на пришедших, потом сказал:

– Ты, девушка, должно быть, здешняя? Сужу по тому, что ты без всякого убора, и даже в беспорядке, вышла, конечно, из ближнего двора даже и теперь без всякого убора и в беспорядке вышла из дому. Чья ты дочь?

– Если изволили слышать, батюшка, я Фенюшка.

– А! Фенюшка! Я тебя не узнал сразу, редко видая тебя не только слышал, но и видел тебя изредка, а теперь сразу не узнал, – сказал священник и, обратись к Ванюше, продолжал: – эта девушка известна всем своею честностью, я у нее после расспрошу давно мне известна по необыкновенной судьбе своей; но я обязан и ее расспросить о случившемся с нею. Теперь же прошу вас сказать, когда вы ее узнали и что понуждает вас жениться на ней, и жениться так поспешно? Что причиною Какая причина, что она приведена вами в таком смущении и даже без наружного приличия в одежде? Я знаю хозяев ее и могу заключить, что с вами – вижу, проезжим, – случилось что-либо необыкновенное. Расскажите мне подробности с должною к сану моему откровенностью и верьте, что все, долженствующее быть скрытным, никогда не обнаружится мною. Ты же, Фенюшка, поди к матушке; мы должны переговорить один на один…

– Это не нужно, почтенный отец! – сказал Ванюша. – Она должна объяснить многое, мне еще неизвестное. – И тут же рассказал все до последнего, что произошло Не нужно удалять ее, почтенный отец! – сказал Ванюша. – Она должна объяснить поступок хозяина, в полноте неизвестный мне. – И тут рассказал он все случившееся у него с хозяином.

Фенюшка, с своей стороны, объявила о поступке хозяина, и как она, боясь греха и сожалея, что у человека отнято все его состояние и надежда на будущее, решилась, перенося все мучения, открыть истину.

– Бог тебя благословит, дочь моя, – сказал священник, – когда ты ни по какому другому чувству, как только боясь греха и чтобы избавить ближнего от несчастия, добровольно претерпела ругательства и побои.

– Это до того поразило меня, батюшка, – сказал Ванюша, – что я, узнав о беззащитном сиротстве ее и сообразив, что она должна терпеть будет переносить от такого человека, как хозяин ее, вдруг решился исполнить мысль, также внезапно пришедшую мне. Думаю, грешный, по воле бога, по милосердию своему пекущемуся Чувствую, что на это была воля бога милосердного, пекущегося обо всех, а о сиротах еще более. Я имею столько, что могу содержать ее. Вот бумаги, кто я, и из них вы увидите, что я не женат и могу неограниченно располагать собою. Если после случившегося я мои бумаги: из них вы увидите, кто я; удостоверитесь, что я не женат и неограниченно могу располагать собою. После случившегося, если оставлю ее здесь без всякого попечения, то бог оставит меня милостию своею. Как же я бездомный сирота, то и не могу иначе обеспечить ее, как женясь на ней. Мы обоє сироты, тем более надеюсь, что бог нас не оставит. Если вы знаете, что она – кто она, я не знаю ничего, кроме того, что она Фенюшка – а если вы знаете своею милостию. И как я бездомный сирота, то и не могу иначе устроить ее, как женясь на ней. Я ничего не знаю о ней, кроме того, что она Фенюшка; а если вы уверены, что она честная девушка, то мне ничего более не нужно.

– Кроме скромности и смирения теперешнего поступка ее, – сказал священник, – она известна в здешних селениях за сироту, безвинно гонимую с детства, переносящую все с кротостью и смирением. Довольно, если она, к удивлению всех, прожила у этого хозяина около двух лет и даже им иногда была хвалима.

– Довольно мне этого, батюшка! – сказал Ванюша. – Благодарность моя за оказанную ею услугу так велика…

– Постой, Иван… не припомню, как в бумаге отчество твое, – говорил священник, – ты приступаешь к таинству великому! Тут нужна не недостаточна одна благодарность – чувство, по развращенным нравам нашим, скоро проходящее; но нужно к особе, избираемой для вечного с нею сожития, питать почтение, уважение беспредельное, готовность снисходить в недоразумениях, советами отвращать от слабости, поддерживать во всем благом, предохранять и отвращать от могущих постичь бедствий, а если они, по судьбам божьим, будут уже неизбежны, иметь в себе твердость душевную, передать ее подружню своему. Причем нужна любовь, отвергшая все плотское, готовая на все пожертвования, на все лишения, чтобы избранного друга защитить от скорбей и доставить мир душевный и спокойствие… беспредельное уважение; нужна любовь чистейшая, душевная. Но ты сказал один о своем желании. Что думает она, я еще не знаю. Феодосия! Ты слышала, что нужно при вступлении в супружество; находишь ли таковые чувства в себе к теперешнему покровителю своему к нему в себе и сохранишь ли их повек? Берегись, чтобы не влекла тебя к нему одна благодарность и надеяние одна благодарность к нему и обольстительный расчет – найти, хотя бы с горем пополам, приют в твоей скорбной жизни!

– Батюшка! – после недолгого размышления так говорила Фенюшка. – В этот важный час я должна открыть пред вами душу мою. Расскажу вам, как умею. Что я сделала для него… для Ивана… сделала бы во всякое время и для всякого другого. К нему же я чувствовала совсем что-то необыкновенное Что сделала для него, для Ивана… сделала бы всегда для всякого другого. Когда он рассказывал хозяину моему все с ним случившееся, я думала, что это все терпел брат мой, человек, дорогой сердцу моему. Гонения на нас во всем одинаковы; и мне казалось, что одни и те же люди нас погубили. Я страдала с ним и плакала от сердца, чувствовала в себе как будто обязанность кинуться на обидевших его, принудить их успокоить его, самой же приголубить его, успокоить его сердце, служить ему весь свой век, принимать на себя все беды, ему следующие… все случившееся с ним, я принимала, что это все терпел человек самый близкий мне, брат мой. Гонения на нас во всем одинаковы, и мне казалось, что одни и те же люди нас погубили. Я страдала и плакала с ним… Одним словом, не умею вам изъяснить, что я чувствовала во время его рассказа и что я увидела в сердце своем, когда он уехал!.. Мне показалось, что я живая брошена в могилу, что мне, после всех горестей, постоянно преследующих меня, показался было свет отрадный, который поведет меня к счастью, но он вдруг погас – и я осталась в мрачной тьме, окруженная теми же злодеями, которые всегда терзали меня, а при нем будто удалились от меня… я чувствовала, будто сердце мое распалося на части!.. тогда? Но когда хозяин… вы знаете все. Тут я совершенно не понимала себя! Готова была кинуться на все муки, перенесть все терзания, принять позор, унижение, лишь бы возвратить другу души моей принадлежащее ему!.. Я еще не пришла в себя от радости, видя его успокоенным, как вдруг поражена была его великодушным его намерением! принадлежащее ему! Не о неправде страдала я; но меня убивало, что с ним так поступили!.. Если одно сострадание к горькой, гонимой сироте поселило в нем это желание, то, батюшка!.. вопреки всех чувств моих, я должна отказаться от моего благополучия! Для меня дороже жизни моей его счастие! Не лишится ли он его навсегда? Найдет ли радость в жизни с девкою, ему неизвестною? Имя и эти лохмотья, вот все, что имею! Того ли вам надобно? счастие и спокойствие его. Начав жизнь бедами, проживу с ними до конца… терпеть умею. Теперь он один, не стеснен ничем, дорога к счастию ему открыта… Но найдет ли он его и радости со мною, ему неизвестною? Одно имя и это лохмотье – вот все, что имею, и кто я сама, того не знаю! Такая ли жена вам надобна? Прилична ли я вам? Найдете ли вы…

– Счастье мое, радость, спокойствие, благополучие – все в тебе, моя Фенюшка! – воскликнул Иван, обняв ее, и, обратись к священнику, просил его: «Утвердите мое благополучие именем божиим, ведите нас в церковь…» вести в церковь и там, именем бога, утвердить их благополучие.

– Дети мои! – сказал священник, глядя на них с умилением. – Чистоту сердец ваших не бог не отринет отринет бог, предназначивший вас друг для друга, и излиет на вас милости свои. Но, – примолвил он с улыбкою, – и к людям идучи в гости, должно быть принаряженным более, нежели как бываете дома; а идя в храм и приступая к священному, торжественному таинству, вы должны себя принарядить, по крайней мере, пристойно; особливо ты, Фенюшка! волосы твои в беспорядке, платье в заплатах…

– Батюшка! – сказала Фенюшка тихо и с большим смущением. – У меня нет ничего более… Все мое на мне…

– Но для меня не все равно, – возразил священник. – Я не могу допустить к совершению тайны без должного приличия. Но мы можем всему пособить. Мы можем все исправить, – сказал священник с удовольствием в лице. – Матушка! – кликнул он, относясь в другую комнату. – Принарядите знакомую вам Фенюшку к венцу, как знаете. Ей, сироте, бог счастье послал. – И с сим словом ввел смущенную Фенюшку в другую комнату.

Там слышны стали ласки, восклицания, заботливость, суета, беганье… а между тем и Иван, и Иван поспешил, развязав свой чемодан, принарядиться. Священник пошел отложа на сей день свою поездку, расположился у одного обывателя по соседству; развязав свой чемодан, принарядился и поспешил в дом к священнику, пошедшему уже в церковь устроить все к венчанию.

Жена священника соединила руки их, приказала молиться; потом, с приглашенным почтенным обывателем, благословили их вместо отца и матери и проводили в церковь.

По совершении таинства новобрачные, незнакомые между собою и не знающие друг о друге ничего более, как то, что он Иван, а она Фенюшка, но полные душевного восторга и уверенности в будущем счастии своем, возвратились к священнику, были приветствованы со всем усердием, угощены с радушием и с благословением и чистосердечным желанием всех благ отпущены на квартиру.

В начале дороги Пришедши с мужем в квартиру, Фенюшка не понимала ничего, что произошло с нею. Ей казалось все сном. Быстрота переходов в один день или в несколько часов была так необыкновенна, что она ничего не могла сообразить. Утром – работница у злых, вздорных хозяев, обремененная работамии тиранивших ее за всякую безделицу, вдруг она замужем, о котором она слышала, что его зовут Иваном, что он сирота, бесприютный, бездомный, с небольшими деньгами, придумывающий, как и чем ему жить , претерпевши побои, вдруг она свободна от тиранства их и за мужем, которого, она чувствует, что любит, а если приобретет любовь его, то будет счастлива на всю жизнь. Он – бесприютный, не устроил еще себя; недостатки и труды им предстоят; но лишь бы он любил ее, она готова на все трудности, на все лишения…

– Боже, боже мой! – подумала она, вздохнув тяжко. – Неужели и эта перемена в жизни моей, на которую я, среди всех моих страданий, полагала надежду, послужит мне к несчастию?.. Это будет несчастие вечное, но невыносимое!.. бедствие уже невыносимое! – горькие слезы, готовые хлынуть из глаз ее, она душила; они падали ей на сердце, стесняли дыхание…

– Я только и знаю, что вас зовут Иваном… Но так называть вас мне неприлично… отчество ваше…

– Никитич, – отвечал он сухо, холодно, без внимания – и почти без внимания и снова замолчал.

Эти десять минут молчания и после ответа, так ей сказанного, были для нее убийственнее, нежели все часы, проведенные в дороге и в которые она не только слова не слышала, но видела ясно, что он и не замечает ее. Эта четверть часа молчания и потом ответ, так сухо сказанный, были для нее убийственны! Все ее надежды на счастье, на сколько-нибудь лучшую жизнь уничтожились! Она погубила спокойствие человека, за которого готова была отдать жизнь свою!.. Она, быть может, ненавидимая уже им, не должна быть им оставлена, если он хоть немного честен… В сильном волнении встала, с трудом дошла Быть может, он уже ненавидит ее!.. В сильном волнении едва могла подойти к нему и задыхающимся голосом сказала ему:

– Иван Никитич!.. Я вас погубила погубила вас!..

– Чем? – спросил он тем же убийственно равнодушным голосом с удивлением, рассеивающим его задумчивость.

– Вам было горько жить на свете одному И одному вам горько было жить на свете, а теперь еще и я! – Она не могла более говорить, слезы залили слова ее… и, потеряв всю твердость, упала к ногам его, рыдая…

– Что с тобою, друг мой Фенюшка?.. Что с тобою, милая моя? – кричал Иван, поспешно подняв ее и прижав ее в объятиях подняв ее, и, прижимая к себе, продолжал спрашивать с нежною заботливостью: – Что с тобою?..

Фенюшка, зарыдала больше, не смея верить своему счастию и более отвечая нежностями на ласки его не знавшая радости в жизни, не смела верить своему счастью, боялась предаться чувствам своим и усилилась сказать:

– С чего ты взяла, друг мой, чтобы я мог тебя оставить? И в какую минуту? Когда все мысли мои обращены были к тому, чтобы изобрести средство успокоить тебя. С самого выхода нашего от священника я занялся тотчас придумыванием средств, чтобы устроить тебя, снабдить тебя необходимым. Грусть теснила меня, что я не имею никаких к тому средств, – вскричал Иван, усугубляя к ней ласки свои. – И в какую минуту могла ты это подумать, когда все мысли мои обращены к тому, чтобы устроить жизнь нашу. Удалясь от принимавших в нас участие, я хотел заняться приисканием средства, как, с небольшими моими деньгами, устроить тебя и стараться об умножении способов к существованию нашему. Не придумывая вскоре ничего, чтобы объявить тебе, единственному другу моему, и тем успокоить тебя, грусть стеснила меня, что не имею к тому средств. Без того я не смел не только говорить с тобою, ниже взглянуть на тебя: так сильно упрекала меня совесть, что я, кроме чистой, пламенной любви моей, не могу ничего тебе ничего доставить!! доставить тебе…

– Для тебя, друг мой, я готова на все пожертвования, – сказал Иван. – И вот мой план. На эту тысячу Из этой тысячи рублей я куплю дворик в Ахтырке, который бы давал доход, необходимый для содержания твоего; снабжу тебя всем нужным. Сам же, исполняя волю благодетеля моего, примусь за торг скотом, и, правду сказать, другой я не скоро пойму. Без денег ничего нельзя сделать; то для приобретения их определюсь в работники к надежному хозяину, пока…

– Ни за что в свете не расстанусь с тобою, мой избавитель! Ты помирил меня со светом, ты открыл мне понятие счастья и радости. – Так говорила Фенюшка, не помня сама себя от радости, беспрестанно обнимая человека, которого она утром увидела, полюбила и через несколько часов он муж ее, он исторг ее из рук, ежедневно тиранивших ее, и обещал любовью своей и попечением сделать ее счастливою на всю жизнь. Успокоясь от восторга, она предложила мужу: «К чему вы будете тратить небольшие деньги свои и для того, чтобы жить розно со мною?, мой благодетель! – почти вскрикнула Фенюшка, обвивая шею мужа и привлекая его к себе. – Ты помирил меня со светом, ты открыл мне понятие о счастье и радости! К чему тратить небольшие деньги и для того еще, чтобы жить нам розно? Не лучше ли их употребить, как вы и предполагали? Я буду везде следовать за вами, буду служить вам, беречь, покоить вас, помогать вам в трудах ваших, буду кухаркою вашею, конторщиком, счеты вести, чтецом вашим в часы отдыха…

– Фенюшка!.. Ты больше, нежели простая работница на постоялом дворе!.. Ты говоришь, ты чувствуешь выше твоего состояния. Скажи мне, кто ты и откуда ты послан, ангел, для моего утешения и блаженства?

– О, как я буду счастлива, когда через десять, через много-много лет жизни нашей скажете эти же слова и с такою искренностью!.. Кто я? – Фенюшка… и больше ничего. Что и откуда я, ничего не знаю. Перескажу вам все, что осталось в памяти моей с самого детства. Начала я помнить себя в доме о нескольких комнатах и, как я уже после видела, расположенных просто и одинаково, как у зажиточных крестьян. Кроме дома, или лучше, избы, в коей мы жили, вокруг было несколько изб, но немного, и хуже и меньше, нежели наша. Двор был обширный. Я помню все строения, на нем бывшие. У меня была матушка, старушка; она всегда ласкала меня и часто плакала. Я всегда ходила в рубашонке; а в какие-то дни вздевали на меня сарафанчик и красные башмаки…

– Так ты русская? – перервал ее Иван. – А говоришь по-малороссийски.

– Так же точно, оттого, что ты малороссиянин, а говоришь чисто по-русски. Я говорю, что наши судьбы одинаковы, и мы родились один для другого как и вы малороссиянин, а говорите чисто по-русски. Вы увидите, что наша судьба одинакова и мы родились друг для друга. Слушайте же.

В эти дни, когда одевали меня в сарафанчик и красные башмачки, я не помнила себя от радости; бегала, показывала всем; а всех-то у нас было: Фадей, старик, который все рубил на дворе и в доме бывал и принимал приказания от матушки. Было еще старик Фадей – помню очень; он рубил на дворе и часто приходил к матушке за приказаниями. Было и еще несколько мужиков, но я их мало помню. Была еще няня, – ах, няня!.. она всегда носила меня на руках, ласкала меня; как и откуда, не знаю, доставала мне яблочки, прянички и т. п.

Этим всем она кормила меня украдкою от матушки, потому что была бранима ею, что окармливает дитя. Няню более всех помню по ее смуглому морщинистому лицу, которое мне очень нравилось, и я часто целовала его. Матушку, как во сне, помню и не могу представить себе черт лица ее… Как во сне помню матушку, но черт лица ее не могу представить… Потом уже помню матушку, лежавшую недвижимо на столе, покрытую белым, и на голове ее белый платок… много свеч, какие-то странные люди пели… и все тут необыкновенное, конечно, сильно поражало меня, потому что я, хотя и на руках няни, казалось, ограждена была от всего, но еще укрывалась за нее, чтобы не видеть необыкновенных людей…

Потом помню матушку, лежащую на столе, покрытую белым, на голове ее белый платок; много свечей, какие-то странные люди и много для меня необыкновенного, конечно, сильно поразило меня, потому что я помню, как я у няни на руках, укрывалась за нее, чтобы не видеть необыкновенного для меня… Потом уже не могу ничего припомнить в порядке… Няни у меня не было… как и откуда явился и в том же доме жил уже дядюшка, которого я всегда боялась и пряталась от него; была еще и тетушка, но как она не ласкала меня, как матушка и няня, то воспоминание о ней у меня самое слабое… Потом уже ничего не могу припомнить в порядке… Няни не стало… явился кто-то живущий в доме и коего я, почему, не знаю, называла «дядюшкою»; я всегда его боялась и пряталась от него… он сердито смотрел на меня… Была еще и «тетушка», на которую дядюшка часто кричал, и хотя мне при таком случае жаль было ее, но я не чувствовала к ней привязанности, затем, что она не ласкала меня, как матушка и няня… сарафанчика и красных башмачков я уже не видала на себе… я бегала и играла на улице с какими-то ребятишками… часто бывала голодная и так ложилась спать.

Не помню, чтобы в это время был у меня сарафанчик и красные башмачки… Я уже бегала и играла на улице с какими-то ребятишками… помню, что я часто бывала голодна по утрам и ложась спать; тут я всегда плакала; меня дядюшка бил, а тетушка укладывала спать на сундук, стоящий у печки… Никто уже не заставлял меня читать молитвы пред большим образом, который и теперь помню и руку благословляющую. Мучимая голодом, я плакала, и бородатый дядюшка – он во всем был похож на Фадея – бил меня; а тетушка молча укладывала спать на сундук, стоявший у печки… вот его-то живо помню и все гвоздики на оковке; от неспанья то и дело ручонками я водила по гвоздям, и помню расстояние их одного от другого…

Дядюшка и тетушка часто про меня говорили, потому догадываюсь, что произносили мое имя, только с разницею: дядюшка кричал и все поминал Фенюшку, а тетушка плакала и все говорила: «Фенюшка… грех… убей меня…» Я боюсь … Дядюшка с криком произносил: «Фенька, проклятая!», а тетушка с плачем говорила: «Фенюшка… великий грех… убей меня!..» Боясь видеть, как дядюшка станет убивать тетушку, я закутывалась в свою дерюгу, жмурила глаза и старалась заснуть. Такие разговоры их были каждый вечер.

В один день, уже к вечеру, тетушка расчесала мне голову и повязала ее каким-то шелковым платком, принарядила меня во что-то… все это делала, плачучи и часто целуя меня. Дядюшка вошел, кричал на тетушку, сорвал с меня платок и подал другой, простой и старый. Тетушка очень плакала, целовала меня много, дядюшка понес и уложил меня на телегу, закутав в войлок. Тетушка плакала навзрыд, целовала меня много, крестила… дядюшка вырвал меня у нее, понес и уложил в телегу, закутав в войлок.

Тетушка рыдала и кричала Тетушка кричала рыдая: «Воротись, старик!..», но дядюшка не ворочался, чему я, лежа в войлоке, была очень рада: во-первых, хотелось проездиться, а во-вторых, я увидела, что в телегу впряжена белая лошадь, та самая, на которой, помню, езжала матушка и иногда брала меня с собою. Вот я и заключила, что мы едем к матушке. Я как-то понимала, что при ней мне лучше было. Там же надеялась найти и няню.

Мы были в большом селении. Много было народа, толпившегося вместе, шум, говор, движение меня занимало. Наконец дядюшка вывез меня за селение, посадил близ дороги на бугорке, положил мне за пазуху большую кучу хлебных ломтей и пряников, сказал, что напоит лошадь и скоро придет за мною. «А ты не скучай, – сказал он мне, – захочешь есть, ешь, а то все песенку пой, что я научил. Бог с тобой!» – и с этим словом поехал от меня скоро, но не в селение, а в противную сторону. вместе. Дядюшка все закрывал меня войлоком; но шум, говор, движение народа занимало меня, и я все выглядывала из-под своей крыши. Наконец дядюшка, наложив чего-то в телегу, поехал. Вывезши из этого селения на гору и отъехав несколько, вынул меня из телеги и посадил близ дороги, на бугорке; положил мне за пазуху большую кучу хлебных ломтей и пряников, сказал, что, напоив лошадь, скоро придет за мною. «А ты не скучай, – сказал он, – захочешь есть, ешь; пой все песенку, что я научил, да не отходи от этого места, пока я приду. Бог с тобой!» – и с этим словом поехал от меня скоро, но не в селение, а в противную сторону. Это я заметила.

Я очень равнодушно Равнодушно ожидая дядюшки, ела я хлеб, пряники… наелась, пропела свою песенку несколько раз… дядюшки не видно!.. Должно быть, долго я сидела так, потому что несколько раз принималась я за свою провизию. Наконец до того соскучилась, что начала плакать. Проезжали некоторые, но никто не обращал на меня внимания. Проходящие мимо посматривали на меня, и только. Положение мое стало мне нестерпимо: я очень понимала, что мне должно просить помощи у проходящих, но как их затрогать? Страшно, чтоб не побили. День склонялся к вечеру, многие возвращались, как я понимала, в домы. Вот я и принялась петь что стала плакать… Проезжающие никто не обращал на меня внимания; проходящие посматривали на меня, и только… мне было скучно очень… День уже склонялся к вечеру; я понимала, что все, идущие мимо меня, возвращаются в домы; с кем же я останусь? И я принялась петь громче:

Бедная сироточка,

Как былинка в поле.

Возьмите, возьмите ее,

Христа ради!

Некоторые из проходящих Из проходящих некоторые останавливались, слушали мою песенку, которую я несколько раз перед ними повторяла тут старалась выразительнее петь, и, ничего мне не сказав, шли далее; другие спрашивали; «Чья ты, девочка?»

– Дядюшкина, – отвечала я, вздыхая.

– Где же твой дядюшка?

– Повел далеко лошадь поить, да и нейдет!.. – и при этом начинала плакать.

– Не плачь, ожидай его тут; он скоро придет, – и уходили от меня…

Чем больше вечерело, тем меньше уже являлось проходящих. Я очень понималасвое положение. Ужасно боялась остаться ночью одна в поле и для того, при рыдании, начала громче уже не петь, а кричать, что могу остаться и ночью одна в поле… Рыдая от страха, я, чуть видела кого, то уже не пела, а кричала:

Возьмите, Христа ради!

И никто не брал сироточки, плачущей в поле и готовой пропасть как былинка!..

Солнце почти уже село, как вот проходит старушка остановилась, выслушала мою песенку и спросила, как обыкновенно старушка; заметила, услышала меня, остановилась и спросила:

– Чья ты, девочка?

– Дядюшкина.

– Кто же твой дядюшка?

– Тетушкин.

– Да ты здешняя, что ли?

– Я здешняя, да только далеко-далеко живу отсюда; а дядюшка поутру повел лошадь поить, а меня оставил здесь… уже и пряничков нет!..

Одним словом, эта добрая старушка поняла, в чем было дело, взяла меня. Старушка поняла, в чем было дело, расспросила еще, взяла меня и повела с собою… Избушка у нее была самая бедненькая, и нечем было накормить меня; но я, по милости дядюшки, не была голодна, а скучала уже и по дядюшке, потому что мне не нравилась старушка и изба ее, в которой не было того ничего, к чему я привыкла у дядюшки или еще у матушки ничего того, что у матушки.

Проведя ночь на голой доске, я проснулась с горькими слезами и никак не могла приласкаться к благодетельной старушке, оттого что она была не так принаряжена, как тетушка. Утром старушка повела меня куда-то, где люди с усами, с большими висящими ножами сидели и расспросили старушку, а потом и меня. Записали, что меня зовут Фенюшкой, что сюда привез дядюшка на белой лошади и что дорогою ехали мы через длинный мост. Все это писали, и потом нас отпустили. Я без памяти была рада, что меня эти страшные люди отпустили безо всего: я меня на белой лошади дядюшка, с небольшою рыжею бородою, в сером зипуне, и повел лошадь поить, а меня оставил. Все это писали и отпустили нас. Я без памяти была рада, уйдя от таких страшных людей; боялась, чтобы они меня не зарезали и не съели…

Вот я и осталась на руках у старушки, которой и самой нечем было питаться. Она, большею частью, выпрашивала для пропитания моего. Приходили разные женщины, расспрашивали меня, жалели обо мне, снабжали меня, кто чем мог. Живя тут, я узнала, что это полковой город Чугуев и все жители казаки, все чисто русские. не имевшей чем и себя содержать. Для пропитания нашего она частью выпрашивала у добрых людей!.. Прихаживали к ней разные женщины, расспрашивали, жалели обо мне; некоторые снабжали меня, не платьем, а лишь бы прикрыться… Живя тут, из разговоров я уже знала, что это «полковой город Чугуев» и все жители казаки, коренные русские.

– А что, Фенюшка! не могу я тебя, дитя мое, долго содержать. Тебя, кроме корму и одежи, надо учить всему доброму, а я, видит бог, и ты знаешь, что я с трудом пропитываюсь. Тебе по приметам будет Кроме корму и одежи, тебя надо учить всему доброму; а я, видит бог и ты знаешь, с трудом пропитываюсь. По приметам будет тебе уже лет семь. Иди служить в люди: будешь и сыта, и обута, и всему приучишься.

Я обрадовалась без памяти, что буду сыта и обута, о чем я знала также по воспоминанию, почему и приступила к старушке, чтобы вела меня скорее Без памяти обрадовалась я, что есть возможность мне быть сытой и обутой, о чем я знала только по воспоминанию, и потому приступила просить старушку, чтобы скорее вела меня «в люди».

Мы шли с старушкою, по моим силам и понятию По моим силам и понятию, мы с старушкою шли очень далеко и пришли в деревню Малиновку. Тут старушка, поговоря с одною женщиною, , всего от Чугуєва версты три. Тут, поговоря с одною женщиною, старушка оставила меня. Я увидела себя совершенно в другом свете. Другие лица на людях, другая одежда, другие обычаи, язык вовсе мне неизвестный. В том селении жители малороссияне, коих я тогда в первый раз увидела. Мне поручили нянчить дитя; я не умела с ним обращаться, меня били и толковали; я не понимала языка, и меня снова били. В таких занятиях прошел год; я ходила в хозяйской одежде и обуви; с меня сняли все, вздели лохмотье, в котором я пришла к ним; отпустили без куска хлеба и не дав ни копейки денег, к другому хозяину.

Я переходила таким образом Таким образом я переходила от одного хозяина к другому, занималась все одним и тем же: нянчила детей, была голодна без достаточной пищи, холодна без одежды и обуви, не получала ничего за службу свою, но часто была бита хозяевами и большею частию по капризам их. Думаю, что я исправна была и рачительна к своей обязанности, потому что многие матери желали иметь меня нянькою у детей; прежде нежели миновал год службы моей – обыкновенный срок для няньки – как уже заблаговременно испрашивали отпустить меня к ним. Я не зависела от себя, но всякий хозяин, у коего я служила, имел в то время на меня неограниченное право: назначал мне нового хозяина, отправлял меня к нему, не спрашивая, хочу ли я служить у того или другого. Об условиях же, на коих я должна служить, никто никогда не заботился и не думал, чтобы это мне нужно было. Фенюшка ; без достаточной пищи была голодна, без одежды и обуви страдала от холода; не получала ничего за службу свою, но часто была бита хозяевами и большею частью по капризам их. Я не зависела от себя, и всякий хозяин, во время службы моей у него, имел надо мною неограниченное право: назначал мне нового хозяина и, не спрашивая, хочу ли я служить у того или другого, отправлял меня по своему выбору. Об условиях же за службу мою никогда никто не заботился, и не полагали, чтобы мне это нужно было. «Фенюшка», или «всесветная наньмичка», известна была не только в той слободе, но и в ближних селениях.

Я была уже лет тринадцати Мне было уже, по моему счету, тринадцать лет, как у того хозяина, где служила я тогда, остановился ночевать священник из ближнего селения Граковы хутора. Он слышал о Фенюшке и о судьбе ее; призвал меня к себе, расспрашивал обо всем, касающемся до меня, тронулся моим положением, упрекал хозяев за жестокое обращение со мною. Наконец взял меня к себе, приодел, откормил; заметив ли во мне способности или располагая устроить мое счастье, начал учить меня читать и писать.

Вот когда я узнала себя и все меня окружающее!.. узнала горестное мое положение в свете… и не видела средств возвратить, нет, не имущество, я о нем не думала, а имя – главнейшую необходимость для девушки!.. Я была у священника содержима как дочь под именем дальней родственницы своей; детей он не имел. Под именем дальней родственницы своей благодетельный священник содержал меня как родную дочь; детей у него не было. Он и жена его любили меня и располагали, по возрасте моем, выдать меня замуж с тем, чтобы муж мой был на его месте священником.

Жизнь моя текла в радости, я сама завидовала После всего, что я претерпела в детстве, вдруг я увидела себя образованною, понимающею все. Я читала с священником книги, слушала от него изъяснения, получала правила как жить на свете… моему положению. Прошедшие бедствия казались мне неприятным сном, и я старалась не помнить их. Я видела себя образованною, понимающею все. Вместе с священником, отцом моим, я читала отборные книги; слушала его изъяснения; обрела в себе понятие, сердце, чувство приятного; изучалась от него, как жить, как в каких случаях мыслить, чувствовать и действовать; узнала цель, для чего человек живет… Даже суетность моя была удовлетворяема: как наследницу значительного прихода благодетели мои одевали, или лучше сказать, наряжали меня прилично тому и вывозили с собою к знакомым своим.

И мне, так же как и вам, Иван Никитич, счастье только польстило; и у меня, как у вас, смерть преждевременно похитила благодетелей… Благодетельница моя, жена священника, умерла. Он сел при теле ее, рассказывал всем предстоящим, как он сорок лет прожил с нею в совершенном согласии, как был счастлив и, описывая, чего он лишился в ней, язык его начал коснеть… далее он уже издавал одни звуки… бросились к нему… у него отнялась рука, нога и язык… я не отходила от него… память его была помрачена… полгода я лелеяла его и… закрыла ему глаза.

Родственники моих благодетелей приняли имение в свое заведывание и меня также. Начали мною распоряжать по своей воле. Я могла бы воспользоваться своего независимостью, но куда мне идти и в чем. Круглая сирота поспешили принять в свое ведение имение их и меня также. Начали мною распоряжать по своей воле. Могла ли я воспользоваться своею независимостию? Кто я? не знала даже и того. И куда мне идти, зачем?.. Круглая, бесприютная сирота, не имеющая права даже на свободу свою!.. Ужасно!..

Целый день я была на тяжкой работе, прибирая и устраивая все по домашнему хозяйству Дни была я на тяжкой работе по домашнему хозяйству, угождая во всем новым повелителям своим, людям простым, грубым, прихотливым. Ни от кого из них я не слыхала приветного слова… Ночи все я плакала о горькой, необыкновенной доле своей!.. У меня отнимали книги, упрекали меня умничаньем… чего только не перенесла я от них?!.

Я думала тогда, что не может быть хуже положения моего… но я не все еще испытала!..

Чрез несколько месяцев после смерти моего благодетеля приехал к родственникам самый тот хозяин, где так нечаянно нашла я вечное счастье свое!.. Он предъявил, что покойный священник остался должен ему какую-то ничтожную сумму денег, и требовал уплаты. Наследники, не желая лишиться денег, придумали средство удовлетворить требования долга: они отдали ему меня, чтобы я отслужила деньги, занятые покойным, точно как скот, отданный на отработки Не желая тратиться, наследники придумали средство удовлетворить требования долга, и меня, как рабочую скотину, отдали ему, чтобы отслужила тот долг.

Нехотение мое, отрицание, упорство, просьбы, жалобы, слезы – ничто не помогло; я, только что не связанная, была повезена новым моим повелителем… и что я нашла у него в семействе? Ад совершенный!.. Хозяйка, женщина глупая, вздорная, злая, без всякого снисхождения, взваливала на меня десять дел и ежеминутно за каждое взыскивала, ругая и упрекая меня чванством и леностью. Другого имени мне не было как «белоручка» и «дармоедка».

На другой день прибытия моего потребовала от меня снять «панство», т. е. старенькое, ситцевое платьишко, в котором отпустили меня из дому священника, и вздеть на себя дерюгу вместо плахты; с большими насмешками вынули из головы моей косный гребень, сплели волосы в одну косу и на голову навязали тряпку. Так превратили меня из миловидной поповны, как называли меня в моей благополучной жизни, в самую гадкую «наймычку» и вздеть на себя драную «плахту». С большими насмешками вынули из головы моей косной гребень и волосы прикрыли тряпкой. Я должна была угождать хозяину, хозяйке, двум капризным дочерям и почти всегда от одного к другому не иначе была посылаема, как пощечиною!.. Как я не сошла с ума?.. Если бы я оставалась навсегда «наймычкою», простою работницей, то я, но необразованности своей, не чувствовала бы положения своего, равнодушно переносила бы все и полагала бы, что так и быть должно и что я создана для такой доли. Если бы я продолжала, как и начала, быть простою работницею, то не чувствовала бы положения своего, равнодушно переносила бы все и полагала бы, что так и быть должно.

Но имев случай открыть в себе душу и сердце, понять себя, знать, что я несколько выше моего теперешнего состояния, что все это отнято у меня, что я, так сказать,, образовать ум и понимать, что я уже выше теперешнего состояния, что я убита еще в невинном детстве, что все люди живут, а я одна страдаю и не предвижу никаких средств, никакой надежды хотя к малейшему облегчению участи моей, то, признаюсь, положение мое было невыносимо!.. Я точно находила в себе, в некоторые часы, помешательство рассудка до того, что близка была… к самоубийству!.. Вера в промысел божий и Тут только я впадала в слабость упрекать дядюшку за отнятие у меня имени, независимости!.. В некоторые часы я точно находила в себе помешательство рассудка до того, что близка была… к самоубийству!.. Вера и упование на промысел божий, надежда на милосердие его, прочно вкорененные во мне незабвенным благодетелем, священником, укрепляли меня во всех страданиях!…

Видя неизбежность судьбы моей, я решилась посвятить себя этому званию, для которого как будто рождена была. Со всею внимательностью я изучила все для меня необходимое: умею хлеб печь, стряпать кушанье, могу располагать хозяйственными припасами, заготовлять их. Усердие мое, старание, день и ночь неусыпная работа, неутомимость моя, ничто не было ценимо хозяевами. Лишь только слышала я, что меня кликал кто из них, то тут же ожидала пощечины, толчка, от чего искры сыпались из глаз!.. Если я исполняла во всей точности приказание хозяйки, то тут же была бита хозяином, зачем в то же время не исполняла того, о чем он только думал. Других слов я не слыхала ни от кого из них, как брань, ругательства, насмешки!.. Утвердившись на таком прочном основании, я заключила, что воля божия есть оставить меня навсегда в этом звании – и мне стало отраднее, и те же мучения я переносила равнодушнее. Изучив все до последнего, относящееся к управлению домашним хозяйством, я работала и присматривала за всем неутомимо; но ничто не было ценимо хозяевами, и участь моя не облегчалась.

При сделанной вам от хозяина обиде я почувствовала в себе необыкновенную решимость; действовала по какому-то внушению; видела ясно, что меня погубят, но уже была равнодушна ко всему, что бы со мною ни последовало… и в таком состоянии, что я должна была почувствовать, когда увидела, что человек, избранный мой, берет меня под свою защиту… решается, наконец, на такой поступок, о котором я и вообразить не смела. ни последовало со мною… Но что я должна была почувствовать, когда увидела, что человек, о коем я мечтала уже более, нежели об обыкновенном, избранный мой, берет меня под свою защиту… решается на такой поступок, о чем я и мечтать не смела!.. решается – и приступает к исполнению?.. Только в храме божием я уверилась, что все это истина!.. Сильный переход от ничтожества к бытию и счастливой будущности показал мне, что господь утешил и наградил меня за все бедствия… О, как молилась я при браке!..

И в то время, когда, удалясь от всех, я располагала излить пред вами всю радость мою, восторг, полноту блаженства моего, показать вам, что имею сердце, душу, что самое малейшее помышление будет посвящено вам навек, что я за эту радость и защиту, ставшею для меня уже драгоценною, , что буду благоговеть пред вами за удаление навек от меня всяких бедствий, что я и эту радость и эту жизнь, ставшую уже драгоценною для меня, все получила от вас; когда сим хотела облегчить сердце, теснимое полнотою блаженства… вдруг увидела вашу холодность, угрюмость…

Тут Иван, в продолжение рассказа ее на коленях у себя, страдавший, плакавший с нею, прижал ее к сердцу и сказал рассказа жены державший ее на коленах, страдавший, плакавший с нею, прижал ее к сердцу и сказал:

– И эта угрюмость, и эта суровость была не от чего более, как от грустных мыслей, что я принял тебя в храме божьем, как бы от руки его святой и обязан доставить тебе отрадную и спокойную жизнь, не могу ничего доставить тебе, более как труда, нужды и одиночество от занятий моих… Тебе известна причина размышлений моих. Приняв тебя в храме божием, как бы от руки его святой, я придумывал доставить тебе отрадную и спокойную жизнь, подвергая себя даже частой разлуке с тобою…

– Ни за что в свете не оставлю вас! – вскрикнула Фенюшка, усугубляя ласки свои к мужу. – Готова на все странствования, на все лишения, лишь бы быть всегда с вами! Вы моя жизнь, свет, блаженство, спокойствие… Не откажите в первой просьбе жены своей и в первый день брака нашего!.. Располагайте торгом своим, не думая ни о чем другом, я везде с вами и все принимаю на свое попечение!.. Не отвергайте только меня, не откажите первой просьбе жены своей и в первый день брака нашего!.. Я везде с вами и все принимаю на свое попечение. Готова на все странствования, на все лишения, лишь бы всегда быть с вами!.. Вы мне жизнь, свет, блаженство, спокойствие…

Так точно и жили наши супруги. Иван приискал честного товарища для торга и к его значительному капиталу присоединил и свои, уже менее тысячи рублей, деньги, из коих, несмотря ни на какие просьбы и убеждения Фенюшкины, издержал немного для необходимого ей. Торг скотом шел у них удачно. Иван беспрестанно разъезжал по Малороссии и Новороссийским губерниям; закупал скот и отправлял в столицы, куда и сам иногда должен был отправляться.

Фенюшка была неразлучна с ним и заменяла ему, по обещанию, точно все. В дороге стряпала, в квартирах писала мужнины счеты, вела все дела; потом, при отдыхе мужа, или читала ему что, или вместе обсуживали какое новое предприятие, и советы ее всегда были полезны. Иван, узнав ее душу, ум, сердце и любовь к себе, восхищался ею и не иначе принимал, как бог послал в ней награду ему за его терпение. А она? она в глаза смотрела своему Ване, чтобы предупредить его желание. Молитва ее утром и вечером была сопровождаема слезами благодарности за великие к ним милости божий!..

Дела его шли очень хорошо, и он имел возможность приступать к значительным оборотам. Капитал его видимо приращался. Встретилось одно предприятие, по всем соображениям, весьма выгодное, нужны были только наличные деньги и тысяч до десяти. Он имел кредит и расположил им воспользоваться, для чего и должен был ехать в Коренную ярмарку, вот он и поехал. Фенюшка, как обыкновенно, неотлучна от него выгодное. Надобно было ехать в Коренную ярмарку. Фенюшка, как и всегда, поехала с ним. Уже проехали Харьков, Белгород и располагали ночевать в Обояни, как к вечеру, когда еще и солнце не совсем зашло, а в поле уже и потемнело от черных, густых туч, нашедших с полудня.

Скоро, быстро покрыли они все небо. Дождь хлынул и лил рекою; ветер бушевал, громовой гул не умолкал от отдаленных ударов, кои по временам разражались и над головами наших путешественников и заставляли трепетать Фенюшку в кибитке, лежащую в постели и держащую мужа за руку. Молния, все ярче и ярче, только одна указывала дорогу ямщику, управляющему парою уже усталых лошадей. Наконец решительно потеряли дорогу и, отыскивая ее, ездили по полю, по одному предположению на стоящего пути.

– Как тебе не стыдно! – крикнул Иван из кибитки на ямщика. – Тут живешь, а мест не знаешь. Чудак, право!

– Чудак! – возразил с упреком ямщик. – Хоть будь тут самый разумный, так ничего не сделаешь. Наслано, так никто не поможет.

– Как наслано? – спросил с любопытством Иван.

– Ну, да не што! – говорил ямщик. – Али не видали, как я стал впрягать лошадей, вот где в обед на постоялом кормили, а тут и выйди… да какая?.. страсть смотреть! И стара, и простоволоса, и вымазана вся; да и глядит на меня быстро-быстро, а потом и спрошала; «Куда к ночи думаешь стать?» А я, сдуру, и скажи: «В Обоянь, мол». А она и говорит: «Доедешь, доедешь, засветло доедешь», – да и ничего, и пошла себе; а мне так и подрало морозом спину… я и ничего себе; да вот как экая причина постигла, так я и вспомнил: «доедешь, дескать, засветло». Ан это она, старая хрычовка… тьфу! не в услых ей – насмех сказала, да и наслала, чтоб мы, за теменью, не доехали. Да погоди ты, вражая колдунья! вот кабы скорее глупая полночь настала.

– Что же будет, когда полночь наступит? – спросил Иван.

– Вестимо што! Где ни на есть, в христианском месте, у доброго человека, что бога боится, запоет петух, так тут вся нечистая сила вот так разом вся и сгинет… да и то, кажись, не што… – сказал ямщик и прилег к лошадям, рассматривая вперед.

– Что там?.. не видишь ли чего? – спросил Иван с нетерпением.

– Кажись… маячит… али лес… али жилье…

Решились ехать к видимому предмету. Лошади едва везли. То криком понукивая их, то кнутом стегая, кое-как дотащились до видимого и, приблизясь, рассмотрели, что это жилье, из нескольких дворов состоящее. Вблизи был лес.

– Сделай милость, Никитич, – просила Фенюшка, – остановимся здесь. Я от страха, дождя и беспокойной ночи измучилась. И голодна, и голова ужасно разболелась!

Никитич и сам рад был пристать куда-нибудь; приказал ямщику, приметив, где получше двор, туда и въехать. Ямщик в последний раз крикнул на лошадей, кои уже едва дотащили кибитку к запертым воротам обширного двора.

Несмотря на лившийся дождь, Никитич выскочил из кибитки и начал стучать в ворота. Скоро вышел старик, расспросил, чего надобно, и пошел объявить хозяину хозяйству. Не замедлили отворить ворота, и наши путешественники въехали во двор, по приметам, зажиточного хозяина.

Фенюшка от сильной головной боли связала ее, отворотилась от свечи, поставленной на столе. Фенюшку, измученную тряскою и напуганную громом и ездою ночью в незнакомых местах, Иван внес на руках в большую избу, куда указал старик, и уложил ее на скамейке. Фенюшка, от сильной боли в голове, связала ее платком и старалась уснуть… но скоро начала рассматривать все, находящееся в комнате…

Иван, уложив Фенюшку в вынутые из кибитки подушки и успокоясь насчет ее, принялся рассматривать избу и заметил, что случай привел его к достаточному хозяину. Почитая, что стоящий старик у двери должен быть сам хозяин, вступил с ним в разговор. Иван, успокоенный насчет Фенюшки, почитая, что стоящий у двери старик должен быть сам хозяин, по обычаю проезжих вступил с ним в расспросы. Открылось, что в этой деревне живут все однодворцы с своими крестьянами и рассказывающий не хозяин, а крестьянин его…

– Никитич! Бога ради, идите ко мне скорее, – дрожащим сильно встревоженным голосом кликнула его Фенюшка. Он подошел к ней.

– Вышлите отсюда скорее этого мужика, – сказала ему Фенюшка шепотом и дрожа от страха.

Никитич поручил кое-что старику, который и вышел, а сам бросился успокаивать жену.

– Что с тобою, друг мой? Чего ты так тревожишься?

– Фадеем, батюшка, зовут меня, – отвечал старик.

Фенюшка вскочила было с места, но скоро опять прилегла и оборотилась к стене…

Сам Никитич смешался и не вдруг мог спросить:

– Где же ваш хозяин и не могу ли я пойти к нему повидаться с ним?

– Хозяин наш, батюшка, успокоился, вот уж будя годов… с пятнадцать; хозяюшка сама у нас, да все, знашь, немощна.

– Не можно ли повидаться с нею? мне с нею повидаться? – сказал Иван, успокаиваясь, что все страхи Фенюшкины скоро рассеются.

– Запрету нет, – сказал Фадей, – коли поволишь, пожалуй сюда. – И тут отворил дверь в другую комнату, куда вошел Иван и увидел женщину лет под шестьдесят, лежащую на постели довольно опрятной. Он поздоровался с нею, благодарил за приют и извинялся, если обеспокоил ее.. Иван взял за руку Фенюшку и, получив от нее пожатие в знак согласия на действия его, вошел за Фадеем и увидел женщину лет под шестьдесят, лежавшую в постели. Поздоровавшись с нею, как требовало приличие, он благодарил за приют и извинялся, если обеспокоил ее.

Старуха с своей стороны объяснялась, что рада служить им, чем бог послал, и просила располагаться и спрашивать, чего угодно…

– Сама бы вышла к хозяюшке-то твоей, да вот десятая неделя, не встаю…

– Ходила, батюшка, всего за одним дитей, да не привел бог порадоваться… – сказала няня, и старушачий, удушливый кашель помешал ей говорить. «Ох-ох-ох!» – вздохнула она тяжело и присела тут же на кровать у ног хозяйки своей. помешал ей говорить. Она присела на кровать у ног хозяйки, которая что-то проворчала к ней вполголоса и закрылась простынею.

– А и он, знаешь, моя голубушка! – начала говорить няня вполголоса, припав к уху Фенюшки. – Взямши любимую свою племянницу, сестры-то своей дочку, что любил без меры и никуда без нее; вот он повез ее с собою далеко, еще за Курск; а она, малютка, так годков пяти уже была, возьми да и заболей дорогою, да и умри!..

Он похоронил ее на чужой стороне, да и приехал домой, и скажи сперва хозяйке, а там и за мной послали. А видишь ли што? как покойная-то мать, настоящая хозяйка этой вотчины, жива была, так я глядела за ее дочкою и нянчила ее… Да что это за милое дитя было!.. как любила меня! (Фенюшка плакала тихо)…

А вот, как хозяюшка-то умерла, так брат ее, чтоб присмотреть за всем сиротским, начал тут жить – и на дитю, на сироточку, не наглядится; и чтобы она его одного знала, услал меня к своим, далеко… Уж то-то я плакала!.. Как душа моя знала, что не увижу ее более!.. Вот как моей-то крошки не стало, так и прислали за мной. Мы с хозяйкой плачем, а хозяин вне ума [нрзб.], да нам показывает и говорит не в своем уме: «Глядите, глядите, малютка сидит… слушайте, песенку поет, возьмите, возьмите…» и побежит куда зря! а хозяин, с жалю за дитей, сам не свой, нигде места не отыщет! А дале совсем ума тронулся: бегает да нам что-то указывает: «Глядите, глядите!..» – да и убежит.

Тут его схватят Да, говорят, что еще в дороге с тоски потерялся; поехал к Курску, а воротился от Белогорода… Эка, голубчик, где свое горе хотел размыкать!.. Там опять навернется к нам и шепчет: «Видите?.. Малютка сидит… песенку поет… Слышите? Возьмите, возьмите ее, Христа ради!..» – и снова бежит куда зря… Схватят его, окропят святою водою – и полегшает. Да вот эдак в помешательстве кричал-кричал, встрепенулся, да тут и упал!..

Подумаешь, что-то скорбь такая!.. Паралич – наше место свято! – зашиб его до смерти!.. С тех пор нет нам и последней радости! Хозяйка все ох да ох; слезы ночь и день, да богомолье, да поминанье… «Грех, говорит, большой грех на душе покойника!» Она о своем, а я о своем все плачу да горюю: скоро света божья не взвижу!..

– О чем же ты, няня, плачешь? – с большим усилием спросила Фенюшка.

– Как, моя голубушка, не плакать? Что ангел божий была моя Фенюшка…

– Фенюшка? – вскрикнула она, зарыдав громко.

– Так, моя родимая! – продолжала няня, утирая слезы. – Вот и ты плачешь, не знав ее; что бы сказала, кабы знала?.. Голубеночек, милочка, беляночка моя! У меня на руках повсякчас была!.. учнет меня целовать, ласкать, приговаривать: я тебя, няня, повек не оставлю! Ан вот она, цветочек мой, завяла, положила головку на чужой стороне; а я, старая, осталась горе мыкать! некому было и оплакать ее с такою душою, как моя!.. Некому было обмыть ее вот этими горючими слезами!… При ней не горевала бы я в моей старости!.. Не скиталась бы дряхлою сиротою на белом свете!.. Усмешечка ее веселила бы меня!.. Ручкой своей отирала бы мои слезы!.. А теперь кто…

– Няня, няня! я отру твои слезы!.. – закричала громко Фенюшка, кинувшись ей на шею.

Няня оторопела… Фенюшка, не выпуская ее, быстро смотрела ей в глаза и несколько раз повторяла:

– Няня! Узнай меня… Я твоя Фенюшка… узнай меня! Никитич! расскажи ей, – говорила Фенюшка, продолжая обнимать и целовать побледневшую, дрожащую няню, прижавшую к себе свою любимицу, как будто опасаясь, чтобы она не ушла от нее… Фенюшка посадила ее подле себя и, обняв, все продолжала смотреть ей в глаза, что она могла убедиться в истине. Опять на твоих руках! О, узнай меня скорее и поспеши передать благословение матушкино!..

Примітки

Вперше надруковано в журн. «Современник», 1841, т. XXII, с. 1 – 57, з присвятою: «Посвящается брату моему Андрею Федоровичу Квитке».

Автограф зберігається у відділі рукописів Інституту літератури ім. Т. Г. Шевченка АН УРСР (ф. 67, № 61). З нього подано варіанти тексту.

Оповідання, написане у 1840 р. для альманаха «Утренняя заря», було відхилене В. Владиславлевим. Квітка в листі до П. О. Плетньова (3 серпня 1840 р.) пише, що він доручив О. Смірдіну, який просив у нього що-небудь для видання, «взять у г. Владиславлева маленькую повесть, которую тот не мог поместить в своем альманахе на 1841 год».

Згодом оповідання взяв Плетньов для друкування в «Современнике». «Очень доволен, – пише Квітка Плетньову 1 лютого 1841 р., – що «Фенюшка» попала наконец, после долгих требований, в Ваши руки… Если находите ее сколько-нибудь годною, располагайте ею по своему произволу».

Подається за першодруком.

«Утренняя заря» – альманах, видавався в 1839 – 1843 рр. у Петербурзі жандармським офіцером і літератором, особистим ад’ютантом шефа жандармів О. X. Бенкендорфа В. А. Владиславлевим.

Смірдін О. П. (1795 – 1857) – відомий книгопродавець і видавець. У 1834 р. заснував журнал «Библиотека для чтения», видавав журнал «Сын отечества», серію «Сто русских литераторов».

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 393 – 417.