Немножко конституции

Как приятно иметь основные законы.

Мне лично обладание ими всегда казалось большим удовольствием.

Наоборот, отсутствие их представлялось мне очень большим лишением.

Я завидовал иностранцам, имеющим возможность с гордостью произносить: «Конституция нашей страны».

Когда мне приходилось встречать тощего итальянца с шарманкой за спиной, я говорил: «счастливец, он пользуется всеми благами незыблемых основных законов».

Мне случилось видеть австрийского избирателя, влекомого в день выборов в кутузку двумя жандармами за нарушение общественной тишины. Избиратель не без сознания собственного достоинства заявлял: «Тише, тише, господа; помните, что у нас есть конституция и что по законам страны я до суда пользуюсь неприкосновенностью».

А жандармы любезно отвечали: «О, не беспокойтесь, мы в перчатках».

А я, глядя на эту умилительную сцену, восклицал: «Какая счастливая страна! Здесь гражданин, отправляясь в кутузку, твердо знает свои права».

И я завидовал счастливому гражданину счастливой страны.

А это чувство зависти вызывало в душе другое чувство – чувство неудовлетворенности родными порядками, хотя и милыми, как все родное, но удобства которых не превышают удобств путешествия в вагоне любой узкоколейной железной дороги: в первом классе хорошо, во втором сомнительно, а в третьем совсем скверно. Тем же «зайцам», которые, не имея возможности оплатить удобств проезда, принуждены скрываться под лавками, не только совсем скверно, но и опасно «в рассуждении целости боков», как говорил один мирный, но очень старый обыватель, долго подвергавшийся воздействию подлежащих властей.

А ведь у нас все граждане с независимым образом мыслей всегда и всюду совершали свой жизненный путь зайцами.

Мне могут сделать поправку, что очень и очень многие изображали собою битых уток и всякую другую дичь в общипанном и вполне готовом к употреблению виде.

Я со своей стороны охотно принимаю эту поправку.

Она еще полнее подтверждает ранее высказанную мысль об удобстве наших порядков.

И если на железной дороге путешествие приятно только пассажирам первых двух классов, то на дороге жизни, где пассажиры делятся на четырнадцать классов по чинам, да на столько же классов по благонадежности, – не считая деления по материальному благополучию, – удобствами пользуются особы не ниже четвертого класса по чину и первого по благонадежности.

А сколько у нас людей, совсем не имеющих никакого чина и решительно никакой благонадежности!

Положение их поистине ужасное.

Один мой знакомый исправник, ныне благополучно скончавшийся, говорил: «Я еще понимаю человека без чина; его можно заставить служить, и при известной протекции он может дослужиться ну хоть до девятого класса. Но человек, совсем лишенный дара благонадежности… Ведь его и к службе нельзя допустить».

И вот эти лишенные благонадежности, как естественного дара, хотя и обретались не в авантаже у тех, кому это ведать надлежит, но, имея прирожденное стремление к превратным идеям, т. е. к истине, посвятили свои досуги распространению здравых понятий о человеческих правах или, говоря общепринятым языком, преступной пропаганде.

Когда-то Щедрин сказал, что русский обыватель сам не знает, чего ему хочется: не то конституции, не то севрюжины. Теперь, когда подводятся итоги освободительному движению, можно сказать с уверенностью и с приближением до возможной точности, какую только допускают статистические исследования, что русский обыватель положительно предпочитает конституцию севрюжине, даже самой свежей.

Самые крайние хотят совершенно упразднить севрюжину, менее крайние готовы от нее отказаться и только немногочисленный центр хочет совместить приятное с полезным. Лозунг этих людей – севрюжина в конституционной стране.

Зато совсем маленький кружок очень больших особ рассуждает до сих пор так: «Севрюжину мы всегда и везде ели, и дома, и за границей, а конституцию видели только в чужих, хотя и очень веселых краях. А потому севрюжина, если она подается на стол имеющих на нее право, составляет одну из прелестей нашего быта. Ну, а конституция… Еще большой вопрос, позволит ли она нам спокойно потреблять присвоенные нам порции. Итак, да здравствует севрюжина!»

И они укрепили свои позиции за столом.

Твердыни свои они с полным правом могли считать неприступными, с большим правом, чем Стессель считал неприступным Порт-Артур.

Да и большинство обывателей привыкло смотреть на твердыни маленького кружка крупных особ как на нечто несокрушимое.

Вот почему обыватель, если и не мог отказать себе в удовольствии помечтать о свободе и конституции, то делал это с большой осмотрительностью.

Свобода называлась свободой только в самом тесном кружке, а конституция – конституцией наедине с приятелем, на скромность которого можно положиться, да и то при закрытых дверях.

В более публичных обсуждениях эти гражданские блага именовались скромными псевдонимами – уменьшением административной опеки и правовым порядком.

И так было еще недавно.

А теперь совсем не то.

Теперь ослаблением опеки никого не удовлетворишь, а введением декоративного правового порядка никого не удивишь.

Опекаемые достигли совершеннолетия, а опекуны показывают все признаки старческого маразма.

Может быть, это физиологическое состояние опекающих и было причиною того, что наступление периода возмужалости народа прошло для них незамеченным.

Убаюканные сладостным пением московского Грингмута, киевского Пихно и прочих сухопутных сирен, они блаженно почивали и видели во сне еще непройденные ими ступени лестницы чинов. Лестница, как и та, которую видел праотец Иаков, упиралась концом в небо, а светлые существа, – на этот раз в образе курьеров, – быстро взбегали и сбегали по ней, подавая им большие пакеты: одному с разрешением усиленного оклада, другому с назначением на высокий пост, третьему с извещением о какой-нибудь иной милости.

Иногда сон прерывался более реальными явлениями.

– Ваше п-ство! Народ требует…

– А? пусть подает прошение.

– Не то, Ваше п-ство: народ бунтует.

– А! бунтует? всыпать!

Всыпали по положению, а затем по прошествии некоторого антракта повторялась та же сцена.

Наконец настало время, когда только всыпать стало неудобным. Тогда попечительное начальство сказало: «Черт с ними, дать им народных представителей, только чтобы поблагонадежнее. Пусть поговорят немного, авось успокоятся».

Но тут вышел странный пассаж: представители оказались далеко не так благонадежными, как хотелось сферам.

Сферы задумались и приняли более удлиненную форму.

В это время одному из сановников, по-видимому большому охотнику до каламбуров, пришла блестящая идея.

– J’ai eurika! – вскричал он. – Они хотели конституции, – что ж, можно написать и конституцию; но получат ее не они, конечно, а мы. Они хотели, чтобы страна управлялась на основании незыблемых законов. Мы и напишем, что, на основании незыблемых законов, мы управляем страною. Понимаете – маленький нюанс определяет все положение и – навсегда, так как право пересмотра вполне устраняется.

Каламбур был понят народными представителями, и они ответили на него другим каламбуром:

– Так как право пересмотра нам не дано, то мы и не пересматриваем… а потому убедительно просим сделать нам специальное поручение произвести этот пересмотр.

Этим bons mots суждено, наверно, занять почетное место в истории, любящей вставлять время от времени острые словца в тягучую книгу человеческих деяний, и часто в самые трагические моменты.

Примітки

Вперше надруковано в газ. «Десна». – Чернігів, 1906. – № 45. – 7 мая. Підпис: Stoccato (очевидно, мало бути: Staccato).

У зібрання творів письменника фейлетон досі не вміщувався.

На цей фейлетон (як і подані далі – «Утренняя заря», «К лечению некоторых заболеваний») звернув увагу В. І. Дудко в публікації «Невідомі фейлетони В. Самійленка у чернігівській газеті «Десна» («Утренняя заря»)». – Рад. літературознавство. – 1989. – № 2. – С. 39 – 48.

Подається за першодруком.

Фейлетон написано як відгук на обнародування 27 квітня 1906 р. нової редакції Основних державних законів, яку праві сили намагались представити як конституцію, хоч формально вона такою не являлась. Автор висміює тут половинчатість (звідси заголовок фейлетону) урядових реформ, проте вагання у визначенні державного ладу як конституційного були і в самого письменника (пор. віршові гуморески «Новий лад», «Істинно-руські заслуги» та вірш у прозі «До конституції»),

… на дороге жизни, где пассажиры делятся на четырнадцать классов по чинам. – Мова йде про «табель про ранги», затверджений Петром I у 1722 р. (відмінений декретом Радянської влади), за яким цивільні чини та військові звання поділялись на 14 класів (див. також приміт. до гуморески «Надзвичайна пригода з титулярним совітником»).

Когда-то Щедрин сказал… – наведені далі слова є легкою видозміною широко відомого на той час виразу з оповідання «Культурная тоска» (1876) російського письменника М. Є. Салтикова-Щедріна: «Чего-то хотелось: не то конституций, не то севрюжины с хреном, не то кого-нибудь ободрать».

…Стессель считал неприступным Порт-Артур – мова йде про несподівану здачу японській армії в грудні 1904 р. (під час російсько-японської війни 1904 – 1905 рр.) фортеці Порт-Артур за рішенням начальника укріпленого району генерал-лейтенанта царської армії А. М. Стесселя (1848 – 1915). Здача фортеці, резерви оборони якої не були вичерпані, поведінка військового командування в цій війні викликали велике обурення в Росії. Сам Стессель пояснював здачу бажанням уникнути великого кровопролиття.

… московского Грингмута, киевского Пихно – див. приміт. до прозової гуморески «Під Новий рік» та віршового фейлетону «Поноворічна розмова».

Лестница… которую видел праотец Иаков – мова йде про сон в Бетелі – один з епізодів життя Іакова (Якова), відомого біблійного персонажа (доводився внуком Аврааму, сином Ісааку, братом Ісаву). Драбина, яку він бачив у сні, впиралась в небо, по ній ходили ангели (відповідно у фейлетоні «светлые существа»), на вершині її стояв бог і промовляв до Іакова (Книга Буття, гл. 28, ст. 12 – 13). Письменник у фейлетоні травестіює біблійну оповідку, з драбиною, що приснилась Іакову, порівнюючи ієрархічну чиновничу систему царської Росії.

…представители оказались далеко не так благонадежными, как хотелось сферам – тут маються на увазі результати виборів до першої Державної думи, гострі дискусії на засіданнях Думи, що викликало незадоволення урядових сфер самодержавства.

одному из сановников… пришла блестящая идея – очевидно, мова йде про прем’єр-міністра С. Ю. Вітте, одного з творців нової редакції Основних державних законів.

…так как право пересмотра вполне устраняется – ще до скликання Державної думи було видано т. зв. Маніфест 20 лютого, в якому, з метою убезпечення устоїв самодержавства, з відання наступної Думи усувалися будь-які зміни основних законів Російської імперії, а прийняті Думою законопроекти підлягали наступному подальшому затвердженню Державною радою (див. фейлетон IV з циклу «Розмова»).

Подається за виданням: Самійленко В. Твори. – К.: Дніпро, 1990 р., с. 550 – 554.