Начальная страница

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

?

Глава первая. О том, как я приехал в свою деревню и какие сделал распоряжения

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Сколько горя претерпел я на пути в деревню мою! Обстоятельства подчинили меня совершенно воле извозчика: по его распоряжению я должен был ехать, спать и есть. А что я ел, так ужас! пища самая грубая, простая, которой, верно, и беднейший мой крестьянин не употреблял бы! Притом же, когда я, проголодавшись, старался есть побольше, в запас, тогда извозчик упрекал меня, что я ем «не по-барски», слишком много, и что «этак я буду ему в наклад»; а лишь хорошенько приусну, так злодей извозчик тут и будит, «пора-де ехать!» Нечего было делать, по пословице: на чьем возе едешь, того и песенку пой. Золотое правило, которому я старался следовать во всю мою странную жизнь.

Наконец после голодных дней, бессонных ночей, частых толчков и беспрестанного трясенья в дороге совершил я путь свой и прибыл в главную свою деревню. Я въехал прямо к отцу Филиппу, благодетельному моему наставнику, чтобы посоветоваться с ним, как начать мне действия свои; но, к великому огорчению, узнал, что добрый старик умер и на его место определен другой, к которому я по незнакомству не рассудил и относиться, а приказал везти себя на барский двор.

Взъехавшая туда кибитка моя обратила внимание дворни. Взошед на крыльцо, я остановился в недоумении, идти ли мне прямо в дом, который по приметам был обитаем. Но если в нем Макар Тимофеевич, мой почтенный опекун? И что если он вздумает выслать меня из селения и услать куда-нибудь по своему произволу? Тогда опять беда! Я не знал, на что решиться. Несколько человек подошли ко мне и осматривали меня с головы до ног, потом стали расспрашивать меня: кого мне угодно, кто я такой, не заседатель ли из суда?

Тогда я объявил, что я настоящий владелец этого имения и хочу идти в дом. Люди улыбались, пожимали плечами, перешептывались; некоторые побежали вверх, иные возвратились в свои избы, а другие говорили:

– Не знаем, как управляющий скажет.

– Позовите мне управляющего; где он?

– «Он-то наверху, да навряд ли сойдет к твоей милости. Ведь он благородный, да еще и зять Макара Тимофеевича.

– Какая мне нужда, что он благородный, – прикрикнул я, не расслушавши последних слов, – я сам благородный, я офицер, я хозяин; ко мне его.

– Мы не знаем, – отвечали мне последние люди и мигом скрылись от меня. Я приостановился и, правду сказать, боялся идти в дом, не зная, как примет меня управляющий моим имением. Извозчик навел меня на путь.

– Эх, барин! – сказал он. – Вишь ли, эти люди тебя не знают; они слушают своего старшого; собери-ка своих крестьян да с ними и войди прямо в дом; коли люб управляющий, оставь при себе, а нет, так по шеям, и прикажи себя одного слушать.

Я последовал этому благоразумному совету, выехал со двора; при выезде заметил, что несколько голов выглядывало из окон дома и в том числе была женская.

Первому попавшемуся крестьянину приказал я вести себя к старосте. По рассказам моим и по припоминаниям он узнал меня; тотчас собрал близживущих крестьян, кои бесспорно меня признали, потому что младшие из них бегали со мною в детстве по деревне и делали все шалости, а у других я выбивал окна и ломал плетни.

– Батюшка ты наш!.. Степанович, сударь… не знаем, как по имени твоему величать тебя!.. Господь тебя к нам принес!.. Избавь ты нас от мучителя-опекуна; уж как-то нас всех опек!.. Возьми свою отчину в свои руки… – так кричали мне со всех сторон добрые мои крестьяне.

– Как мне вас освободить от вашего ига, когда здесь живет опекунов управляющий?..

– По шеям его, кормилец ты наш! возьми, ваше благородие, али ружье, али шпагу и веди нас… мы его… мы ему… в бараний рог согнем его и с хозяйкою его… – так приступали ко мне мужички мои.

Я придумал прежде повести дело порядком, по нашим военным правилам: послал к нему одного речистого крестьянина объявить ему, что приехал-де настоящий помещик, опекунства уже не нужно, а потому чтобы он сейчас убирался из дому и из деревни. Но это не имело успеха. Посланный возвратился с уведомлением, что управляющий без суда не впустит меня в дом; а крестьянам приказывал не слушать меня, пока…

– Не слушать нашего собственного барина?.. как! не слушать?.. да он кто?.. взашей его из господских хором!.. Степанович, батюшка! веди нас к нему; мы все уладим! – так кричали мои крестьяне, вооружаясь дубинами, хворостинами, кольями и чем попало.

Я рассудил, что мне же надобно показать себя пред управляющим, кто я таков, и потому принарядился в мундир и, обнажа шпагу, шел перед толпою крестьян, как мои товарищи офицеры перед взводом – и, отроду впервые имея команду, повел ее к господскому дому. Признаюсь, я боялся, чтобы управляющий не собрал своей дворни и не вздумал бы защищаться; тогда не обошлось бы без драки, и я уже высматривал побезопаснее местечко, куда бы укрыться, если бы дошло дело до боя; однако ж, не видя никакого сопротивления, мы дошли до дому, в коем двери были настежь отворены.

– Посмотрите-ка, – закричал один из крестьян, – вон наш управляющий как улепетывает!.. да и хозяюшка за ним.

В самом деле, мы увидели его бегущего садом к большой дороге и за ним поспешающую женщину. Дворовые люди, которые были все не мои, также бежали, схватив кто что мог. Я не велел никого преследовать и, поблагодарив добрых моих крестьян за их усердие, отпустил, приглашая всех завтра прийти ко мне обедать.

С старостою и несколькими крестьянами, прежними моими товарищами по шалостям, вошел я в родительский дом, снабженный мебелью и прочим убранством довольно прилично; но все эти вещи были вовсе не те, которые я помнил бывшими при маменьке.

Вступя в родительский дом, в коем я провел детство, как чужой, в скорби, гонении, в унижении, после переворотов став полновластным хозяином над всем имением, я должен был бы радоваться; но мне сделалось так грустно, так на сердце тяжело!.. Я перебежал все комнаты без замечания, спеша прямо в спальню матушкину, так живо напоминавшую мне все ласки, мною там от нее полученные!.. Отворяя знакомую мНе дверь, я трясся всем телом, дышал тяжело и чувствовал, что в глазах моих темнело… Войдя же в священную для меня комнату, я не устоял на ногах, повалился на пол и зарыдал…

«Матушка! зачем тебя нет теперь!.. как бы ты приласкала своего Петеньку… имеющего теперь все, но все-таки круглого сироту!..»

Ходя по этой комнате, я много плакал: мне больно было видеть, что вещи в ней не так были расположены, как при покойнице, а особливо горько мне было смотреть на стоящую тут постель изгнанного управляющего, на коей он покоился со своей супругою… Я припоминал свое детство; все, все мне живо представилось… как староста позвал меня чего-нибудь покушать: все-де есть и кушанья готовы. Управляющий собирался с женою только лишь обедать, но мы его пугнули, и он от сытного стола бежал.

Странное дело: всю дорогу я был голоден и, подъезжая к дому, располагал поесть, но теперь, хотя и видел готовый обед, не мог принудить себя съесть чего-нибудь. Душу мою теснила скорбь, и при входе в каждую комнату рождались у меня различные воспоминания – или ласки матушкины, или кончина, погребение ее, или бедства мои уже в сиротстве… и я грустил, томился, плакал!..

Наконец, чтобы развлечь себя, принялся за дело. Прежде всего приказал из спальни матушкиной выкинуть двуспальную постель управляющего и все вещи расположил в ней, как было при покойнице. Начиная от икон в богатых ризах до последней скамейки, я ничего не отыскал прежнего, а удовольствовался, по крайней мере, подобными. Устроив спальню во всем близко к старому порядку и затеплив лампаду пред образом, как бывало при матушке, я приступил к осмотру кабинета управляющего.

Я нашел все экономические книги, а к большему моему утешению большой запечатанный пакет с надписью на имя опекуна и со вложением ассигнаций на 20 т[ысяч] руб. Рука моя не дрогнула взять это в собственное мое заведывание. «Начало хорошо», – подумал я, и от экономического бюро обратился к хозяйственному самого управляющего. Там я нашел чудеса. Наприм.: «Продано столько-то четвертей по 8 р. NB показать по 4 р., за неявкою других покупщиков. Продан гнедой мерин за 350 р.; показать 180» и многое множество тому подобных статей, обработанных по правилам управляющих имениями. Векселей на имя управляющего, в недавнее время данных разными лицами, я нашел еще только на 16 т[ысяч] рублей, а наличною монетою насчитал 2472 серебряных рубля, которые также без зазрения совести присоединил к своим.

Приведя таким образом все в порядок, я расспрашивал старосту о всем происходившем без меня. Описать невозможно всех бедствий крестьян и расхищения моего имущества! Предаю все вечному забвению. Другого и делать нечего.

На запрос мой у старосты, почему управляющий уже не тот, коего я видел у опекуна, он мне объяснил всю историю. Когда опекун услал меня в полк, то, пришедши домой, крепко с женою журил барыню Меланью Макаровну и тут же услал ее в деревню, а на частного Макар Тимофеевич изволил крепко гневаться, а тот себе ни гу-гу! и во всем запирался.

– Вот, батюшка, как барышня-то с матушкою живет в деревне, а Макар Тимофеевич изволит управляться в городе, вот барыня, нечто проведавши и раскрывши, примчалась ночною порою в город, к мужу-то, да в непогоду такую, что хозяин и собаки не выгонит. Да как расплакалась-та, а барин и послал за частным. Да уж шумел-шумел! а тот-то все усмехается да говорит: «Ни за что не хочу». Далее лакеи видели, как Макар Тимофеевич отсчитал большую сумму, никак 15 т[ысяч] да и сдал частному, тут он и поддался. В ту же ночь поехали все в деревню, да к свету частного с барышней и обвенчали, да сюда в управляющие, а прежнего в другую отчину. Тут месяца через два у частного и родины; да и не погуляли; чрез неделю младенец и помер.

Так вот как кончила свою участь прелестная Малаша, моя первая страсть! Признаюсь, в первые минуты жалко мне было, что я лишен обладания такими прелестями; когда ж я раздумал и рассчитал все происшествия, мне легче стало; а далее – далее соображая все, я сказал: «Пропадай она!» – и перестал думать об ней.

В моих обстоятельствах, какие только мог дав приказания старосте к приуготовлению на завтрашний день и к устройству моего дома, я отпустил его и заперся в матушкиной спальне, где, мечтая, что она сидит на диване и работает или читает, я сел на ковре, как будто у ног ее, и мысленно относился к ней с вопросами, что мне начать и как действовать в моем положении. Некоторые из моих вопросов решая, как на мысль приходило, я принимал их за совет от нее, свыше мне данной; утешался, молился и, погрузясь в различные мечтания, тут же на ковре уснул.


Примітки

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 125 – 129.