Начальная страница

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

?

Глава четвертая. О том,
как я чрез французскую кадриль
приобрел милостивого покровителя

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

– Пять тысяч… мои пять тысяч рублей!.. – продолжал я кричать, пока выехал даже из селения. Уж мне было не до Сонечки и не до поцелуев ее. Наконец, видя, что нечем пособить, я принялся рассуждать.

«Ага! – подумал я, – как богатого женишка, так и ловили, насильно сговорили и из рук не выпускали; как же скоро он лишился всего, так и знать не захотели и не удерживали у себя. Да чего не удерживали? Кажется, насильно проводили, почти в шею вытолкали… Да, точно так! – вскрикнул я даже, вспомнив, как меня поспешно снарядили и отправили. – А пять тысяч?..»

Ах, как мне жалко было упустить их и как они у меня так нагло и бесчестно исторгнуты!

«Но это ничего, – думал я. – Заеду домой, там, конечно, не посмели тронуть моей шкатулки, в коей сохранен порядочный запасец… Возьму их в подкрепление и явлюсь к суду, где, с моею правдою, оправдаюсь очень легко, избавлюсь от клевет, взведенных на меня опекуном; еще его изобличу в незаконных деяниях, отниму обратно имение, – ведь оно мое, – заживу барином, выберу из лучших наилучшую красавицу; уж я понял, как гоняются за нашими братьями, богатыми женихами; женюсь назло Сонечке, которая и проститься со мною не вышла, и взбешу Бурбуркина… Славно, Петенька, славно!.. молодецки!»

В таких сладостных мечтах, от езды и темной ночи, я заснул и признаюсь… видел во сне Сонечку, целующую меня, а из кармана моего вытаскивающую бумажник с деньгами, а сам Бурбуркин, видя это, подмигивает мне и кажет язык… Какие нелепости иногда снятся человеку!

Утром остановлен я был встретившимся мне скачущим на тройке каким-то господином в красном мундире, в препровождении двух верховых.

– Стой! – закричал он и, относясь ко мне, продирающему после пробуждения глаза, спросил: – Позвольте узнать, кто вы такой?

– От армии отставной прапорщик Петр Степанов сын Столбиков; прошу меня полюбить, – отпустил я ему затверженную для нового знакомства фразу.

– Вас-то мне и надобно; о любви после, а теперь прошу выйти из коляски и оставить ее со всею принадлежностью в ведение мое.

– Как, сударь? Что это такое?

– Ничего больше, как то, что я заседатель нижнего земского суда; послан от моего начальства взять все, похищенное вами из имения, вам не принадлежащего.

– Как это можно? я взял все свое…

– Не мое дело разбирать; я должен исполнять приказание начальства и для того прошу вас без всякого противоречия выходить… Человек! отопри дверки.

Отперли дверки; заседатель начал просить меня выйти, и как будто помогая выходить, вытаскивал меня из коляски.

– Довезите меня по крайней мере домой! – просил я заседателя.

– Ни дома, ни имения у вас нет; все это опять отдано в управление Макару Тимофеевичу до окончания дела, то есть до преставления света, – примолвил он улыбаясь. – А если вы и придете в имение, то вас арестуют и представят к суду.

– Пред судом-то я тотчас оправдаюсь. На меня все налгано…

– Быть может; но судья ведь Макар Тимофеевич и вместе ваш опекун, гонитель ваш. Жаль мне вас, но помочь не могу, а разве дам совет…

– Сделайте одолжение, посоветуйте, что мне предпринять! Я вам буду чувствительно благодарен и докажу на деле, когда приму опять имение. – Это к тому я закинул такой крючок, что знал, как с заседателями надобно говорить.

– Вот изволите видеть, – начал он уже гораздо ласковее и вежливее, – вы напрасно сами вступали во владение…

– Да имение мое собственное!

– Все так; но всегда нужен порядок, без коего все перепутается. Самовольничать никому не позволяется. Вам непременно должно было явить начальству, что вы Столбиков, и просить об отдаче вам имения, поелику вы достигли уже совершенных лет. Вот вас порядком бы ввели и отдали бы вам до последней нитки; теперь же вы испортили дело и надолго. Опекун взвел на вас невероятные преступления – и сам, как судья, будет вас в них судить, не примет никаких оправданий и засудит вас…

– Посоветуйте же мне, как избавиться от этих бед! Уйти, что ли, куда подалее? – спросил я, почти плача от боязни.

– Как уйти! Это невозможно, – сказал заседатель и, отведя меня подалее от людей, продолжал: – а вот мой совет: поезжайте на моих лошадях до города, там не замедлите явиться к присланному от наместника для открытия разных злоупотреблений ревизору, Пахому Иванычу Столбикову; он, быть может, вам и сродни. Объясните ему все дело, авось, он вступится. Этот человек на порядке. У! да и гроза! Сам Макар Тимофеевич, перед которым мы трепещем, не смеет пустить своих штучек. Хотя тот только и коллежский асессор, но ума много и уполномочен крепко: того и гляди, что всех поотрешает. Ступайте же в город и сделайте, как я советую; будет дело ладно.

Нечего было делать. Из покойной, барской коляски я должен был пересесть на заседательскую таратайку и на обывательских лошадях потащился в город.

Встречающиеся со мною с любопытством осматривали меня и, конечно, полагали, что офицер в полном мундире, едущий на таком экипаже, конечно, отправлен с весьма важным препоручением; а на поверку выходило, что голубчика везли против воли, просто для предания суду, пред которым оправдаюсь ли, было еще сомнительно. Так-то наружность бывает обманчива!

Не имея возможности приискать себе квартиру, я не знал, где бы хоть кое-как приютиться; но вспомнил, что был какой-то мастеровой, коему благодетельствовала покойная моя матушка; я принялся отыскивать его по городу и, наконец, с трудом отыскал домик его. Старик вспомнил все и из благодарности согласился содержать меня, надеясь, впрочем, как он говорил, что по времени, когда выиграю свое дело, буду ему благодарить и вознагражу издержки на меня. Не успел я расположиться в квартире, как и явился посланный из полиции обязать меня подпискою не выезжать из города и по требованиям являться к суду. Я даже обрадовался такому требованию, потому что, несмотря на мое огромное состояние, не имел с чем и куда выехать.

Я решился искать покровительства у находящегося здесь ревизора, всеми здешними чиновниками, по обыкновению, как командированного от самого наместника, уважаемого как нечто необыкновенное. Для того, приведя себя, сколько позволяли обстоятельства, в порядок, утром пошел в квартиру его. В первой комнате сидел городничий, призванный ревизором, и шепотом разговаривал с письмоводителем, взятым из нашего же уездного суда.

Человеку, спросившему меня, за какою надобностью пришел я, велел доложить, что такой-то родственник его имеет крайнюю надобность. Я решился назваться родственником не без хитрости: когда по расспросам я точно найдусь таким, то он обязан будет вступиться за меня; если же между нами и нет родства, он выслушает мое гонение, вступится за меня как присланный для истребления беспорядков, и я дело свое поправлю.

Человек осмотрел меня с ног до головы и, сделав кислую рожу, конечно, заметив непорядок в моей одежде, счел меня за офицера-попрошайку, пошел докладывать и, как видно, сказал не в выгоду мою, потому что, возвратясь, сказал с надменностью:

– Пахом Иваныч изволил приказать объявить вам, что как, дескать, у него родных бедных и мизерных много и ему невозможно всех награждать, так шел бы я, откуда пришел, и не смел бы – к стыду его – называться родственником…

Не ожидая ничего лучшего, я располагал было уже уйти, как тут же заметил письмоводителя, вскочившего и кинувшегося к бумагам, причем и городничий также встал и, взяв шляпу, поглядывал на дверь. Из чего я заключил, что, конечно, ревизор выходит; но незаметно было никакого движения, а только слышно было, что кто-то играет на скрипице известный мне танец, монимаску, и звук все приближался к нам ближе.

Как обо мне ложно было доложено ревизору, то я, предвидя скорый выход его, решился дождаться и лично объясниться с ним. К счастью, никто из бывших тут не обращал на меня внимания, и я спокойно ожидал, что будет со мною.

Музыка приближалась, и кто-то припевал: «Раз, два, три, раз, два, три… балансе… направо два…» и все такое знакомое мне по танцовальному классу в пенсионе мусье Филу. И вот дверь отворилась… явилось два человечка, ниже среднего роста: один старичок, сухенький, тощенький, в притертой крепко французской полной паре и с пышным распудренным тупеем; другой лет тридцати, полный, круглый и потому кажущийся еще ниже, одет был довольно нарядно.

Первый вел его за руку и припеваючи, а второй со всем усердием, до пота лица выделывал все па монимаски. За ними шел музыкант, наигрывающий на скрипице. С таким триумфом вошел к нам Пахом Иваныч Столбиков, присланный от наместника для истребления злоупотреблений и беспорядков, успевших вкрасться в судах уездного города, хотя еще и недавно открытых.

Письмоводитель подошел было к нему с бумагами, но ревизор, не оставляя важнейших своих занятий, продолжая подпрыгивать и выделывать все па, объявлял свои решения и сказывал, в каком роде писать бумаги. Тут Пахом Иваныч, схватясь с танцмейстером в охапку, принялись вертеться и пустились по всей комнате. Письмоводитель, желая скорее получить разрешение по прочим делам, не отставая от ревизора, докладывал ему:

– Сколько прикажете потребовать понятых для освидетельствования места?

– Раз, два, три… раз, два, три… чем больше, тем лучше… – едва успевал отвечать чиновник, со всем усердием вырабатывающий каждое па.

– А вот еще вытребованные вами дела. Куда их положить? – спрашивал письмоводитель.

– Направо два… налево два… – давал резолюции ревизор.

«Вот великого ума человек! – подумал я с восторгом. – Распоряжая делами, танцует и, танцуя, распоряжает делами, и все идет у него превосходно!.. Но что это?» Смотрю – танцующие пропускают целую фигуру в монимаске… Кровь во мне закипела, я задрожал всем телом, увидев такой беспорядок! Я не выдержал и закричал: «Помилуйте… помилуйте!.. что вы делаете?..» – и бросился между танцующих.

Дерзость моя изумила всех. Музыкант продолжал тянуть во весь смычок последнюю ноту, на коей я сделал шум; танцмейстер стал как вкопанный с вытянутою вперед ногою и поднятыми руками; не помня сам себя, самым слабым голосом он допевал колено: ла-ла-ла-ла-ла; городничий уже готовился, за дерзость мою, схватить меня как ястреб, чтоб сохранить драгоценную жизнь Пахома Ивановича; письмоводитель, схватив бумаги, собирался уйти, чтобы не быть свидетелем.

Пахом же Иваныч, остановясь, при малом своем росте хотел казаться имеющим величественный вид. Полное, как пышка, лицо его все побагровело, и он, с грозным, ужасающим взглядом, движением бровей своих, подобно Юпитеру, виденному мною на картине на одном постоялом дворе, силился повергнуть на меня все перуны, за неимением же их хотел засыпать меня словами; но сильный гнев заглушал все его слова, и он из толстого горла своего едва издавал невнятные звуки…

Триумф мой начинался.

– Кто это?.. что это?.. Какая дерзость?.. – наконец мог возопить наш танцующий Юпитер… Но я, не уважая страшного гнева и невзирая на крики его, решился действовать: закричав музыканту: «Играй прерванное колено», – пустился по всей зале выделывать все обороты, прыжки, балансе, не уступая ни одного па. Я чувствовал себя восторженным.

Присутствовавшие смотрели на меня с изумлением.

Отделав последнее па, я обратился к Пахому Иванычу и от сильного негодования, находя себя необыкновенно одушевленным, начал говорить:

– Помилуйте, Пахом Иваныч! Как вы, чиновник, присланный сюда от наместника для искоренения беспорядков, допускаете явное злоупотребление, терпите незнание своей должности? Вы позволяете танцмейстеру, не выучившемуся совершенно всем правилам своего искусства, позволяете исправлять должность и, веря ему слепо, допускаете проводить себя. Возможно ли? В монимаске четыре фигуры, а он показывает только три…

– Какой четыр фигур? – спросил смешавшийся танцмейстер.

– Такой четыр, – отвечал я, в запальчивости передразнивая его, – монимаска имеет четыре фигуры, я знаю твердо, я учился у мусье Ригодон.

– Вы мусье Ригодон учись? я вам кланись, – сказал совсем потерявшийся танцмейстер.

– Друг мой! – кинулся ко мне с непритворною радостью Пахом Иваныч. – Так монимаска имеет четыре фигуры? И ты знаешь все? Да кто ты, мой милый? Не тот ли мой любезнейший родственник, о котором мне докладывали – и я готовился по-родственному принять его?..

– Не знаю, родственник ли я вам, – отвечал я уже с благородною амбициею, – но я также Столбиков, Петр Степанов сын, армии отставной прапорщик…

– Как? Так это ты сын отца твоего? Обними же меня, друг мой! Ты мой близкий, самый ближайший родственник; ты знаешь настояще монимаску, ты знаешь, конечно, и другие танцы и меня выучишь?

– Танцовать не только монимаску, но и матрадур, и а ля грек, и хлопушку, все оттанцую, замечу погрешности в фигуре, но учить не берусь.

– Милый мой! – вскричал Пахом Иваныч, все продолжая дружески держать меня за руку, – мне такого-то и надобно. У Карла Францыча все танцы перепутаны и все на один манер. Сделай дружбу, обяжи по-родственному, танцуй с нами…

– Охотно. Я буду приходить к вам в свободное от моего дела время.

– Нет, лучше всего переселись ко мне. Для танцов у меня все время, а делами пусть занимается письмоводитель. Мое содержание…

– Мне и содержание не так нужно, – осмелился я сказать, – как нужна защита по делам моим…

– Я, я твой защитник, – вскричал Пахом Иваныч, не дав мне и объяснить ничего. – Ты только танцуй со мною, а я за тебя везде буду действовать. Мне здесь все повинуется. Пойдем завтракать, и ты расскажешь мне свой процесс. Карл Францыч! вы с нами, а отдохнувши, за работу. А вы, господа! – сказал он городничему и письмоводителю. – К своим занятиям. Пожалуйста, спешите исполнять, что должно.

– Зачем вы меня призывали к себе? – спрашивал городничий у Пахома Иваныча, а тот, прыгая с ножки на ножку и выделывая разные па, уходил от него, твердя:

– Забыл, ей-богу, забыл! Не мешайте, мне некогда.

Городничий с письмоводителем откланялись, а мы пошли во внутренние комнаты.

Как я мысленно благодарил мусье Филу, что он хотя чему-нибудь научиться дал мне возможность в своем пенсионе. Кажется, пустой предмет танцы, да как они мне пригодились! Не надобно ничем пренебрегать; не отгадаешь, что к чему пригодится.


Примітки

Коллежский асессор – цивільний чин восьмого класу.

… в судах уездного города, хотя еще и недавно открытых. – Йдеться про губернську реформу 1775 р. в Росії. Поряд з іншими заходами, що мали на меті зміцнення державного апарату, були створені станові суди. Дворянство було підсудне своєму становому дворянському суду, що обирався з дворян.

Юпітер – у римській міфології головний бог. Його вважали богом неба, світла, дощу, грому.

Все перуны – тобто грім і блискавка. Перун – у східнослов’янській міфології бог дощу, блискавки і грому.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 139 – 145.