Глава осьмая. О том, как мое дело
пришло в движение к пользе моей
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
Я проходил службу мою с удовольствием. Губернатор, или правитель губернии, видел мое старание быть исправным и обходился со мною милостиво. Впрочем, у него никому не было поблажки: кто был виноват, да еще с намерением, и зло делал умышленно, тот не получал никакой пощады; а где преступление и упущение встречал непроизвольное, от недоразумения или непонятия, тут виновному мыл голову и наставлял как отец. Даже и мне не спускал. При одном приглашении к обеду я позабыл о совестном судье, недавно вступившем в должность, и не позвал его, вопреки данному мне приказанию. Губернатор, не видя судьи между гостями и узнав, что это моя вина, крепко осердился и выговаривал мне, а потом сказал:
– Кто чего не имеет, тот о том и не помнит; у тебя, Столбиков, совести, видно, нет, так ты и не помнишь о совестном судье и оставил его без внимания. Это очень непохвально.
Иногда в сердцах изволит, бывало, и не такую двусмысленность сказать, а отнесет прямо к моей – якобы – глупости; но приятно было находиться при нем, потому что, хотя иногда и погоняет, но потом в утешение приласкает благосклонным словом.
В один день я с губернатором разбирал почту, то есть: он распечатывал и читал, а я подбирал бросаемые им конверты и складывал в угол. Губернатор, прочитав одну бумагу, призадумался и, сказав про себя: «Столбиков!» – потом спросил меня:
– Не родня ли тебе этот ужасный Столбиков?
– Какой, ваше превосходительство?
– А вот, который был в опеке: он ушел из полка, въехал самовольно в имение, взбунтовал мужиков и вооруженною рукой выгнал опекуна и чуть не заколол его, захватил даже всю собственность его; в короткое время, пока его успели схватить, он успел промотать все захваченные деньги и бежал от суда. Ты не родня ли его и не знаешь ли о нем чего?
– Знаю, ваше превосходительство. Это я самой тот и есть.
– Как так? – вскричал губернатор и даже вскочил с кресла.
– Так, ваше превосходительство, это точно я, и все это сделал, да не так, как вам донесено.
Тут-то губернатор, оставивши дела, начал расспрашивать меня обо всем подробно, и я рассказал все происшествия с должным чистосердечием.
Губернатор слушал меня не как мой роденька Пахом Иваныч, но с большим вниманием и принимал живое участие: то бледнел и трясся, то даже вскрикивал; а детство мое – видно, я красноречиво рассказывал – до того тронуло его, что у него на глазах даже слезы были.
Только лишь я кончил свой рассказ, как губернаторша, потеряв терпение ждать нас к столу, сама вошла звать нас. Тут губернатор принялся по-французски говорить что-то жене своей и, как видно, про меня, потому что указывал на меня; а она взглядывала также на меня и изъявляла удивление, ужас и сожаление, приговаривая иногда: «Ах, мон дьё!»
Обед наш скоро кончился. Губернатор почти ни за что не принимался, все говоря с женою по-французски или расспрашивая меня о всех подробностях жизни моей и гонений от опекуна.
После обеда началась суматоха. Созваны секретари верхнего земского суда и гражданской палаты; принесли большие кипы бумаг; читали, перечитывали и заглядывали во многие, собранные туда же, книги. Наконец послали за председателями тех же мест. Верхнего земского суда председатель сказался больным, а палатский приехал. Долго говорили, губернатор с председателем спорили; пригласили губернского прокурора, опять спорили, перечитывали дела и книги. Наконец губернатор сказал: «Вы правы: все подведено против него и без сената вам нельзя уже ничего делать». И все на том согласились.
Губернатор, призвав меня, сказал:
– Столбиков! ты чист и прав во всем. Ты даже не бежал из службы: вот твоя отставка, сегодня тебе присланная из Военной коллегии, и по ней-то я начал тебя расспрашивать и узнал истину. Ты чрезвычайно богат, но разорен ужасно, и взведены на тебя такие беды, за которые неминуемо должен был бы пострадать, если бы все это была правда; впрочем, ужасный твой опекун так все уладил, столькими свидетельствами и справками – которые хотя все и мошеннические, но нигде еще не опровержены – подтвердил и доказал свою клевету, что требует сильного противодействия. Поспеши – и чем скорее, тем лучше – сыскать благонадежного поверенного; я берусь тебе также помогать.
Я много благодарил губернатора за его участие, и на том в тот вечер и кончилось.
Надобно же было счастью так мне благоприятствовать, что на другой после того день в числе имеющих надобность к губернатору явился и тот поверенный, который служил прежде моему опекуну, а наконец, отстал об него и уговорил меня подать первоначальную просьбу об уничтожении над имением моим опеки, но, взявшись действовать, оставил меня и не подавал никакой о себе вести.
Внеся его в записку, как еще время не настало допускать просителей к губернатору, я, отведя его особо, начал расспрашивать, где он в это время был; пенял, что не помогал мне в моих делах, и спрашивал у него, не слыхал ли он чего о моем деле.
Вот что он мне рассказал. Опекун, узнавши, что этот поверенный был главною причиною восстания моего против него, дабы не допустить его помогать мне и поддерживать своими советами, употребил все средства помешать ему в том; и в то же самое утро, когда я начал действовать, опекун нашел возможность удалить и его из города.
Поверенный после узнал, что сделал со мною Макар Тимофеевич, в качестве четырех своих должностей, вместе отправляемых: опекуна, предводителя, уездного судьи и городничего, и удивлялся дерзости, с какою он действовал для отправления меня в полк. Причем заметил, что он с одним мною мог так поступить, а с другим он не смел бы связываться. Поверенный, видя, что дело приняло запутанный оборот, должен был приискать себе другое занятие и выехал по особому делу в Москву.
В Москве он принял на себя ходатайство по разным процессам, и по одному из них, именно по делу Столбиковского, должен был приехать сюда за справками, как тут услышал все те ужасные вещи, которые я наделал или которые мне опекун приписал.
– Обыкновенно признавая только половину справедливости, – продолжал поверенный, – я удивлялся, откуда у вас взялась такая удаль? Хотел вам помогать, но слыша, что вы бежали из губернии и неизвестно где обретаетесь, сожалел о вас и о поступках ваших, коими вы все дело свое испортили.
Потом, на вопросы мои о Столбиковском, он рассказал мне все подробно. Когда он с товарищами увидел, что я, вместо молодой барышни, увез и благополучно доставил к нему старую тетёху, то должен был бежать из города, боясь, что если я объясню все происшедшее, тогда ему будет худо.
Вечером, прибыв тайно в город и разведав, какой оборот взяло дело, смело явился к полковнику, наговорил на меня тьму ужасных дел, жалел о положении бедной девицы, вмешанной в эту историю, воображал гнев ее родных, коих он будто бы хорошо знал; и в этом тоне продолжая лицемерствовать, умел так наклонить полковника, что тот начал предлагать ему и даже убедительно упрашивать, чтобы он бедную, похищенную и теперь отвергнутую его сестрою барышню отвез к родным.
Столбиковский, наконец, был убежден, поспешил выехать с нею и – вместо доставления к родным – на дороге в первом селении обвенчался с нею. Она была сирота, но имела значительное состояние, которое теперь родственники оспаривают у нее. Столбиковские живут в Москве очень хорошо, и он у них поверенным. Теперь, собрав все нужные справки, он отправляется в Москву и, придя к губернатору получить подорожную, чрезвычайно обрадовался, неожиданно увидев меня здесь.
Среди наших разговоров губернатор вышел к просителям. Дойдя по очереди до поверенного и узнав о его занятиях и о намерении ехать в Москву, он просил его обождать здесь для особого с ним разговора. Отпустив же просителей, губернатор обратился к поверенному и начал ему предлагать, не может ли он принять на себя ходатайства и по моему делу, и тут же приступил было к объяснению его; но поверенный прервал его, сказав, что все это дело в подробности ему более всех известно, потому что он с самого принятия Макаром Тимофеевичем имения в опекунство знает все его деяния и кому какая вещь или сумма денег отдана; что он видел, как содержали меня в младенчестве и к чему клонились все планы опекуна.
– Следовательно, из-за сего, – примолвил поверенный, – никто не может быть лучшим доказчиком против Макара Тимофеевича, как я, и со всем усердием приму на себя все хлопоты, стану защищать выгоды Петра Степановича и стараться о возвращении принадлежащего ему, если от него дана будет мне полная доверенность…
– Он вам ее даст, – сказал губернатор, – и подпишет все. На необходимые же по сему делу издержки, пока он получит свое имение и будет иметь возможность вам уплатить, извольте получать от меня деньги из моего жалованья, которое употребляю на подобные предметы, и в счет их принять тысячу…
Благородный, великодушный, беспримерный начальник!
Поверенный благодарил за себя и более за меня, но от денег отказывался: ему-де особенных издержек не нужно делать, потому что он тем же людям платит из денег, данных ему другими верителями…
– Но ведь вы поверенный, – сказал и я в свою очередь, – так, пожалуйста, не польститесь на большее, если Макар Тимофеевич вам передаст.
Поверенный смутился, а губернатор, улыбнувшись, посмотрел в окно.
После этого губернатор с поверенным располагали, какие бумаги должно получить из гражданской палаты, верхнего земского суда, нашего уезда дворянской опеки и нижнего земского суда; по получении коих поверенный должен явиться у губернатора, взять от него рекомендательные письма и вместе со мною ехать в Москву. Они нашли, что личное мое объяснение судьям и опровержение показаний опекуна может быть более полезным, нежели бумаги. При сем губернатор примолвил:
– Ну, кто, увидя его (т. е. меня) и поговоря с ним, поверит, чтобы он мог произвести все то, что взводит на него опекун?
Я с униженными поклонами благодарил губернатора за столь лестное обо мне мнение. По улыбке его я заключил, что он мною доволен.
И на этом мы с поверенным расстались.
Примітки
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 156 – 160.
