Начальная страница

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

?

Глава третия. О том, как я чуть-чуть было не женился и какое несчастье избавило меня от этой беды

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Бывая у многих соседей, почти от всех слышал я совет избегать всякого знакомства с помещиком Бурбуркиным.

«Хотя-де мы и часто бываем у него на пирах и обедах, но это потому, что он богат, кормит хорошо и угощает каждого знатно. Он в нашем наместничестве пришлец. Обманным образом купил у здешнего помещика, жившего в Москве, имение и поселился в нем. Терпеть его не можем, не избираем никуда, а знакомство ведем с ним для-ради его богатства. Берегитесь-де и вы его. Кто к нему ни заедет, вечно бывает от него или обыгран в карты, или обманут покупкою лошадей, людей, вещей и т. под.»

Я располагал следовать их совету, но несчастная судьба завела меня к нему в дом нечаянно: увидев господский дом, я, не расспрося, заехал, и только в передней, расспрашивая, узнал, что я попал к Бурбуркину. Нечего делать: я вошел и пустился рекомендоваться, приняв тут же мысль быть с ним как можно осторожнее.

Бурбуркин принял меня до чрезвычайности вежливо и ласково, заводил со мною о разных материях разговор, во всем со мною соглашался, расспрашивал меня о моих занятиях в деревне, хвалил мои будущие распоряжения; одобрял, что я не имею охоты ни к собакам, ни к лошадям, даже порицал имеющих эту слабость; когда же узнал, что я не только не играю в карты, не люблю их и даже не могу различить мастей, так он почти обнял меня и удивлялся, что я, быв такой молодой человек, с таким богатством и волен в своих действиях, не даю никакой страсти управлять собою, и это все приписывал глубокому уму моему, который он заметил тотчас по моему лицу.

Одним словом, своим чистосердечием и почитая меня таким, как я сам разумел себя, Бурбуркин так привязал меня к себе, что я в два часа уже – как говорится – души не слышал по нем. Увлеченный его искренностью, я расспрашивал у него про соседей, уже мне знакомых, и он справедливо сказал, что они все глупы и подлы:

– По каким-то слухам, рассеянным моими недоброжелателями, – говорил он, – меня поносят, презирают, но все за глаза; а лишь захочу над ними посмеяться, прикажу развести очаг и начать стряпню, так первейшие мои ругатели и бегут на запах моих соусов. Я один умею здесь жить как должно, оттого они и разевают рты от удивления и, желая полизать мои тарелки, помнят именины и рождения мои, жены и племянницы моей… да, кстати!.. Варвара Трофимовна! Сонечка! пожалуйте сюда! Хочу и вам доставить удовольствие, каким наслаждаюсь с искренним другом моим…

Тут вошли жена его, женщина еще довольно молодая, но степенная, и за нею девушка лет за двадцать, племянница… кого из хозяев? не знаю; полагаю – общая, потому на обоих была похожа. Рожица смазливенькая – и только. Вот все мое замечание. Ласки хозяина до того ободрили меня, что я встретил дам, как давно им знакомый, чувствовал себя необыкновенно ловким, развязным и говорил много комплиментов и, кажется, все кстати. Хозяйка присела ко мне и продолжала разговор в том же тоне, как и муж ее… ну, право, совестно сказать – все хвалила меня, и ум, и образование, и ловкость, и не хотела верить, чтобы я был воспитан не в Петербурге и не в лучшем училище.

Сонечка же сидела в стороне и как будто бы и ничего… а когда я разговаривал с ее родными, все глядела на меня. Когда же я посматривал на нее, она потупляла глаза в землю… «А! тут что-нибудь да значит», – подумал я и, чтобы не препятствовать ей любоваться мною, изредка бросал на нее взгляды, вдобавок значительные… она смущалась, а далее, замечаю – она уже вздыхает…

«Да мне здесь раздолье! – подумал я, оправляя свой мундир. – Старики от моего ума без памяти, а девушка, не слыхав еще от меня к себе ни слова, страстно влюблена. Что скажет, как подпущу свои лясы? Увидим. Дай-ка поживу здесь и потешу их».

Гляжу, старики начали упрашивать меня остаться ночевать, на что я, к удовольствию их, скоро и согласился. Вечер провели мы так же приятно, и чтоб дело сделать с концом, я закинул Сонечке волокитское словцо. Старики как-то вышли, а она, чтоб занять меня, сделала замечание, что ночь без месяца и очень темна.

– Хотя и солнце скрылось от нас, но я его вижу в глазах ваших, сударыня!

Отпустив ей такой крючок, мигом, на одной ноге, повернулся от нее. Разбирай как хочешь, а мы, дескать, свое дело сделали, пустили амурные стрелы. Высматривая ее исподлобья, я заметил, что она покраснела от моей загвоздки… После этого во весь вечер мы с нею переглядывались уже вволю, а отходя ко сну, я, подойдя к ней к руке и пожелав доброй ночи и покойного сна, пожал ей ручку и заметил, что и она отвечала мне тою же ласкою.

«Наша!» – подумал я, идя в отведенную мне комнату.

«Влюбляться ли мне в Сонечку или нет? – был первый мой вопрос ко мне же, когда я улегся в пышную и мягкую постель. – А почему же и не так? – не долго думавши, отвечал я себе же. – Девка не так чтобы очень смазлива, но не противна. Пока примусь ей куры строить, волочиться… зазнобит крепко, пристращусь, тогда и присватаюсь; отказа не ждать: старики от меня без ума. А откажут – пущусь в другом месте искать. Наше дело жениховское. Завтра же пущусь во вся тяжкая; остерегусь, чтоб о женитьбе ни слова… и часто буду приезжать. Это находка! Пока еще иная понравится, познакомится, а эта уже и знакома и, быть может, нравится…» В таких приятных мечтаниях я заснул сладко.

Утром, вышедши в приемную, я застал Сонечку за клавикордами. Она мне показалась как-то милее, нежели вчера. Я с ловкостью подбежал к ней к ручке, а она просила меня тут же присесть; и мы вступили в следующий разговор:

– Вы сегодня уезжаете от нас? – спросила она.

– Нечего делать; хотя и против воли-с, – отвечал я и вздохнул тяжело.

– Кто же вас принуждает?

– Амур-с.

– Как это? – спрашивала она краснея.

– Да так-с. Амур вовлек меня в свои сети; так, знаете, чтобы не наделал больших бед, хочется от него улизнуть.

Она, будто не понимая моей закорючки, спросила не к делу: «Вы, может быть, уже и никогда к нам не будете?»

– Помилуйте! с чего вы это взяли? Где вы, я там готов прожить Мафусаиловы годы.

– Нечто я вам нравлюсь? – спросила она с жеманством и все посматривая на дверь.

– Не только, чтобы нравиться, да я вас люблю, обожаю, боготворю.

– Теперь так говорите, а выедете – забудете.

– Чтобы я лопнул на этом месте, если не желаю быть вашим вечным рабом! – вскричал я с большим жаром и клятву свою хотел подтвердить поцелуем на ее ручке, для чего и наклонился к ней с своего стула, но как и она от моего восторга отклонилась и тут же стул выполз из-под меня, то я и брязнулся на пол в виде стоящего на коленах…

На этот шум мигом вошел Бурбуркин и важным, торжественным голосом спросил меня:

– Государь мой! что это значит? вы на коленах пред моею племянницею?

– Ни… ничего, право… ей-богу, ничего… без всякого умысла. Это так… от моей неловкости…

– Как ничего? Сонечка! что тут такое было?

Сонечка, закрываясь платком, едва могла выговорить:

– Это, дяденька, вот что: Петр Степанович объяснялся мне в любви…

– Объяснялся в любви? – заревел Бурбуркин, а у меня душа в пятки ушла. – С каким намерением? – продолжал он спрашивать.

– Просил, чтобы я сделала счастье его и не отказала бы выйти за него. – Так отпустила Сонечка.

Вот дело прошедшее, а о замужестве я, ей-богу, ни полсловом не намекал. О любви была речь, правда, но и то для одного близиру; а чтоб на брак склонять ее, и в помышлении не было, да я же и берегся, как из осторожности предположил: и потому с крайним удивлением глядел на нее и только лишь хотел оправдываться, как Бурбуркин, переменив голос, с мягкостью сказал: «О! это другое дело; я на это согласен»; и тут же начал кликать свою жену, которая, по-видимому, стояла за тою же дверью, где был и дядюшка, и на которую племянница их во время моего любовного объяснения все поглядывала.

– Вот, друг мой, Варвара Трофимовна! Петр Степанович делает честь нашей…

– Согласна и всею душою рада, – закричала Варвара Трофимовна, не выслушав всего донесения мужнина, – согласна и благословляю вас, дети мои, от всего сердца. Обнимитесь, поцелуйтесь, будьте жених и невеста!

От такой поспешности я еще не мог собраться с мыслями, что мне им говорить, как почувствовал, что моя невеста уже вступила в права свои и целует меня… как тут же Бурбуркин сказал:

– Хотя для благородного человека и слово закон, отступиться от него подло и бесчестно, но должно исполнить обряд. Готово ли?

– Готово! – отвечали из другой комнаты; дверь отворилась, и я увидел все приготовления к обручению.

– Пойдем же, – сказала Бурбуркина и повела меня, словно жертву на заклание…

И обручение кончилось, а я все еще не мог прийти в себя. Невеста не выпускала руки моей, а старики то и дело расхваливали супружескую жизнь, достоинства своей Сонечки и предвещали мне отличное счастие… «Вам только и дела, что будете любиться и нежиться, как голубки, – говорила тетушка, – а мы с мужем займемся хозяйством вашим: я в доме, а он по имению, и все пойдет хорошо».

Когда мы, сговоренные, остались вдвоем, тут я подумал: «Быть как. Чего размышлять? Жениться, так женюсь. Видно, такая моя судьба». Вот я с полною охотою подсел к моей Сонечке, чтобы, знаете, и самому войти и ее ввести в любовные чувства, без чего брак каторга! Но куда! при всем моем старании не мог наклонить ее говорить о любви, взаимном согласии, семейной жизни; она все твердила, как мы после свадьбы поедем в Петербург, сколько и каких накуплю ей нарядов, как она станет там разъезжать в хватских экипажах, и все такое было у нее на языке, и до того довела меня, что и маленькая, еще ничтожная любовь моя, но и та начала угасать.

«Ага, моя сударыня! – так размышлял я, оставшись один в своей комнате. – Так выходит, что я буду служить вам как сундук, из коего будете получать деньги на удовлетворение своих прихотей? Я буду подрядчик на все ваши удовольствия? Покорный слуга!..» От любопытства расспрашивал я у слуги моего, что он разведал о моей невесте. И он мне объявил, что она порядочно сердита и капризна даже против своих родных. Она же вовсе и не племянница их, а дочь, родившаяся прежде брака.

Знатно же меня поймали!.. Но хитрость против хитрости. Обдумав хорошенько новый план, я уснул покойно.

Утром я пошел прямо к дядюшке, благодарил его за желание принять меня в свое семейство, за доставление мне счастья в обладании достойною его племянницею; как же обычай и собственное мое чувство требует, кроме поднесенного мною невесте страстного сердца моего, сговор наш утвердить подарками, достойными прелестей и любви ее ко мне, то для выбора приличных вещей я располагаю поехать домой, где, по новости моего хозяйства, нужно устроить к принятию госпожи; и что я после того поспешу сюда, чтобы испросить день для совершения моего счастья соединением с прекраснейшею племянницею его.

Я лгал и не краснел. Выпусти он только меня из рук, то уж никогда бы не увидел, и калачом бы не заманил, как говорится. Я полагал, что все так тонко, хитро придумал и вот Бурбуркина оплету… Не тут-то было. Нашла коса на камень.

Мой толстый дядя, слушая меня, пришел в восхищение, хотя по лицу его можно было видеть, что он мне ни на волос не верит, и чтобы скрыть свое лукавство, обнял меня скорее и начал отборными словами благодарить меня за чувства мои к Сонечке, и что для счастья ее довольно одной любви моей, подарки же вовсе не нужны.

– Впрочем, – прибавил он, коварно улыбаясь, – если вы уже так нежны и деликатны, то вместо подарков предложите ей деньги, какие есть с вами (бездельник знал, что со мною пять тысяч); она в память любви вашей купит, что ей понравится. Это будет с вашей стороны нежнее и деликатнее всякого подарка. Как же, удовлетворяя вашему пламенному нетерпению, мы свадьбе назначили быть в следующее воскресенье (я чувствовал, что побледнел, и видел, как он оттого улыбнулся), и вам, конечно, нужны будут еще деньги, то пошлите приказ старосте доставить всю наличность поспешнее к вам. Теперь пойдем к невесте, предложите ей деньги на покупку вещей; то-то будет краснеть! Зато сколько поцелуев схватите! Счастливчик!» – примолвил он, трепля меня по плечу, и повел прямо к Сонечке.

Когда не удалась хитрость, надо было повиноваться обстоятельствам: нечего делать. Кровью обливалось бедное сердце мое, когда я подносил такую значительную сумму невесте, жениться на коей приступал совершенно по необходимости: от нерешимости действовать прямо видел, что гибну навек! Она так восхитилась моим приношением, что забыла краснеть и целовать меня.

Послан был приказ к старосте привезти все наличные деньги. Приготовления к свадьбе были самые скромные. Расположили не звать никого и, кажется, потому, что не надеялись, чтобы кто-либо и приехал, – так не любили соседи Бурбуркина. Я все это знал, а притом, чувствуя день ото дня уменьшение любви к Сонечке, с грустью и горестью ожидал минуты нашего соединения. Прощай, свобода, молодость, мечты на счастье, все прощай!.. и для кого?!!!

Посыланный в деревню возвратился и вместо ожидаемых денег подал мне письмо, а барина своего вызвал в особую комнату.

Я начал читать… и что прочел? Нижний земский суд получил объявление от опекуна, что я, отлучась самовольно из полка, въехал в имение, управлению его порученное, и которое, за рассматриванием долговых претензий, еще неизвестно, кому будет принадлежать; что я возмутил крестьян и, собрав толпу с кольями и дубинами, сам с обнаженною шпагою предшествуя им, вломился в дом, буйствовал в нем, все ломал, опрокидывал и, наконец, напав на скрывшегося от моего неистовства управляющего тем имением, хотел лишить его жизни, отчего он, получив, однако ж, несколько опасных ран, успел избегнуть и был мною преследуем до конца селения.

После чего я завладел всем имением: в конторе управления найдя разных экономических и пересылочных частных сумм сто тысяч с сотнями рублей и несколькими копейками, сверх того, в особом ларчике хранившиеся собственные деньги жены его, около 50 т[ысяч] руб., все сие заграбил, и, выведя крестьян из повиновения местному начальству, веду с ними жизнь буйную, развратную – и проч., и проч. Уездный суд, где NB председательствует мой опекун, наслал указ земскому, отыскав меня, схватить и представить к суждению по всей строгости законов. В силу чего и послан заседатель взять меня…

Хотя я выходил из себя, читая все эти несправедливости, на меня взведенные, но, признаюсь, крепко струсил, испытав злость ко мне опекуна и воображая, что теперь он меня засудит. Тут в сторону все расчеты, и если бы Сонечка была в десять раз ветренее, а Бурбуркины скареднее и корыстолюбивее, я должен искать, как счастья, жениться на ней в надежде найти в дядюшке защиту и руководителя. Я очень уверен был, что он выведет меня из беды, и в таких мыслях обращаюсь к нему… а его и нет здесь.

Только лишь я придумал идти к нему, как Бурбуркин идет ко мне с распростертыми объятиями и говорит:

– Что это, мой любезный, вы решились уехать от нас?

– Как? Отчего? – спросил я в крайнем недоумении.

– Как же? Вот и коляска ваша у крыльца. Вы спешите? Прощайте, прощайте, мой любезнейший! – и с сим словом бросился меня обнимать.

– Помилуйте… я не еду, – говорил я, останавливая его поцелуи. – Со мною так много случилось…

– Прощайте, прощайте! Как это, не сказавши, вдруг?

– Сделайте одолжение, войдите в мое положение…

– От всей души, и не смею вас удерживать. – И с этим словом, обнявши меня и взяв под руки крепко, против воли, вел меня в переднюю.

– Я в крайнем положении!.. Я не могу разорвать начатого союза.

– К чему бы так спешить? Но удерживать вас не смею. Человек! Подай шинель, застегни, чтоб барин не простудился. Ах, как прискорбно лишиться вашего собеседничества!

– Если вы, сударь, берете свое слово назад, то, по крайней мере, прошу вас возвратить мне мои пять тысяч…

– Резво поехавши, вы еще заранее остановитесь для отдыха. Эй, люди! Помогите же Петру Степановичу сойти с крыльца. Осторожнее, осторожнее.

И меня точно тащили с крыльца и не давали мне ни остановиться, ни обратиться к злодею моему, хотя я кричал уже изо всей мочи: «Мои пять тысяч!.. отдайте мне их!.. Мне уже не нужна ваша…»

– Надолго ли расстаемся? – ревел мой злодей вслед за мною. – Не забывайте нас. Осторожнее усадите в коляску. Не прикажите скоро ехать, чтобы иногда лошади…

А меня между тем, несмотря на крик мой о пяти тысячах, преспокойно усадили в коляску и дверки захлопнули. Бурбуркин, не удерживая своего хохота, все кричал: «Зачем так спешить? Прощайте, прощайте! Пошел!» – в заключение крикнул он и с хохотом пошел в свое разбойничье гнездо.

Я поехал. Что мне было другое делать?


Примітки

Амур – у римській міфології бог кохання, син Венери.

Мафусаиловы годы – тобто дуже довго. За біблійними переказами Мафусаїл – найбільш довголітня людина.

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 132 – 139.