Глава пятая. О том, какие выгоды доставило мне покровительство родственника моего
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
За изобильным завтраком мы вели дела свои на порядке. Никому из нас не можно было отдать преимущества. Только по питейной части Карл Францыч нас превзошел, зато скоро и откланялся; а Пахом Иваныч, сев в кресла отдохнуть, заставил меня рассказывать дело со всею подробностью.
Обо всех сделанных мне разорениях я рассказывал, видно, чувствительно, потому что Пахом Иваныч, как я понимал, слушал внимательно, что заметно было по движению головы его, часто склонявшейся к самым коленам, и вдруг, при возвышении моего голоса, приподнимал ее и приговаривал: «Ну, ну, далее; это чудесно!» И видно, что он расположен был в мою пользу, потому что «это чудесно» вырывалось у него там, где не было ничего чудесного.
Я еще не кончил и половины моей истории, не объяснил последних притязаний ко мне опекуна и не объяснил, что я, как подсудимый, нахожусь здесь в городе, как мой Пахом Иваныч протер глаза, зевнул, потянулся и, встав с кресел, сказал:
– Это чудесно! Но будь уверен, что я тебе во всем защита и не выдам тебя нигде. Продолжай только одолжать меня и усовершенствуй меня в танцах; я твой вечный должник. Беда мне эти танцы, о которых я прежде и понятия не имел; да и научиться им некогда было. Служа при наместнике и имея на руках пропасть дел, до танцев ли! Вот меня командировали сюда. Выгодных невест здесь много, и я мог бы себе составить отличную партию; но то беда, что здесь смотрят на образование человека и таким не признают его, если он не танцует. Вот это заставило меня, сказавшись, что болит нога, для того, чтобы ловче уклоняться от танцев, самому приискать танцмейстера и учиться. К несчастью, попался ничего не знающий в совершенстве. Сделай милость, наблюдай за ним и поправляй.
Я обещал исполнять все, что только могу понимать.
В назначенный час явились производители наших дел. Музыка заскрипела, и мы пошли плясать. Я проревизовал все танцы и нашел везде большие упущения; но при моем усердном старании и прилежности моего ученика, несмотря на усталость и изобильное пролитие пота, он совершенствовался во всех танцах, помнил фигуры каждого и мог различать колена в танце. Вот же человек не имел к тому способностей, а успел до того, что на любом бале в каждом танце мог занимать первую пару.
Пока мы выплясывали, дела у Пахома Иваныча все оставлены были без внимания. Ими занимался письмоводитель, усердно желавший своему начальнику успехов в танцах, до того, что убедительно упрашивал меня вспомнить еще какой танец и заняться преподаванием Пахому Иванычу или, для большего усовершенствования, подолее протверживать зады.
Среди таких учено-веселых занятий я не пропускал ни одного благоприятного случая и лишь только замечал от моих наставлений явное удовольствие Пахома Иваныча, то и напоминал ему о деле своем. Он выслушивал меня терпеливо, обещевал всевозможные защиты и даже располагал опекуна моего отрешить от управления имением моим и от всех должностей. Полагая, что такая важная особа действительно имеет на то право, с нетерпением каждый день ожидал такого счастливого для меня события.
Правду сказать, Макар Тимофеевич нередко бывал у Пахома Иваныча, причем я всегда заходил подалее, чтобы и не встречаться с ним; говорил много и все приятельски, но об окончании дела в пользу мою не было никаких слухов. Впрочем, меня и к суду не призывали ни однажды, что я, по незнанию порядка, считал для себя снисхождением по протекции благодетельствующего мне Пахома Иваныча. Но лишь успел я усовершенствовать его во всех танцах, и он, объявив о здоровье ноги своей, начал получать приглашения на пиры и пустился в танцы уже без руководства моего, то видимо стал равнодушен ко мне, и все мои убедительные просьбы выслушивая равнодушно, не говорил ни да, ни нет.
Однажды, после долгого беседования с опекуном моим и все обо мне, потому что я из другой комнаты слышал в разговоре часто поминаемое имя мое, Пахом Иваныч, призвав меня к себе, сказал:
– Послушай, Петруша! – так он всегда называл меня по родству и покровительству. – За все твое ко мне усердие и услугу твою я хочу быть тебе истинно полезным. Что ты будешь здесь жить без всякой пользы? Дело твое, как обыкновенно за справками, протянется долго. Надобно тебе время употребить с пользою. Я заметил в тебе большие способности к гражданской службе. Я хочу дать тебе место.
– Какие же во мне способности? – сказал я с удивлением. – Я сам их не нахожу и не испытал в том себя. Как это вы могли заметить?
– О! я по первой выступке тебя заметил. Дело в том, что я хочу устроить твое счастье. Ты поедешь в наместнический город…
– Не могу, – прервал я его, – я здесь под судом и обязан подпискою не выезжать…
– Пустяки! Это вздор для меня. Я прикажу уничтожить суд и отправлю тебя к одному советнику наместнического правления и предпишу ему, чтобы немедленно дал тебе место, какое ты пожелаешь, хотя бы из первых; а если оно занято кем, так того бы сменил, а тебя тот же час определил. Приготовляйся же к дороге и, когда будет все готово, возьми от меня нужные письма.
Когда же я открылся ему, что не имею с чем ехать, то он чрез несколько времени вручил мне сто рублей (вероятно, взятых им от опекуна) и, отдавая простой пакет, сказал:
– Вот тебе повеление к советнику о немедленном определении тебя к должности; прощай, будь счастлив в новой службе.
Кстати тут объяснить, что я узнал гораздо после сего нескоро. Опекун, взведя на меня все сказанные беды и имея меня в своих руках, не знал, что делать со мною. Если бы приступили судить меня, раскрылась бы истина, и я нашелся бы не только правым, но и открывалось бы, что я уже достиг совершеннолетия, тогда имение отдано было бы мне. Чтоб отвратить от себя такую беду, опекун придумал сбыть меня с рук, дал мне возможность добраться до наместнического города и предоставить меня судьбе моей, надеясь, что я не найду себе нигде ни защитника, ни покровителя. Все это уладил он с Пахомом Иванычем, который снабдил меня повелением к советнику дать мне лучшее место по желанию. Вот я с этим повелением и сотнею рублей в кармане пустился в путь.
Внимательно просмотрев штаты на все должности, я выбрал себе место и с предположением занять его въехал в город, точно как бы в храм, где польются на меня чины, почести и достаток.
На другой день принес я повеление к советнику. Он принял его без всякого внимания и прехолодно спросил:
– От кого это?
– От Пахома Иваныча.
– А! – сказал советник, распечатал и, пробежав небрежно, бросил письмо под стол.
«Что он это делает? Как смеет?..» – думал я, ужасаясь такой его дерзости. Советник потом спросил:
– Ты при нем находился, что ли?
«Ты, при нем»… мне это очень не нравилось, и я с такою же холодностию отвечал: «Да».
– И с ним танцовал, а? – спросил советник.
– Никак нет-с, я не удостоился этой чести, а я имел счастье обучать их разным танцам.
– Вот что! – почти вскричал советник и продолжал с насмешкою: – Удостоился, их, обучать! Ну, за это не обещал ли тебе наш Пахом какой награды?
Я был в большом недоумении и полагал, что мне слышится такое неуважение к чиновнику, хоть он и коллежский асессор, но имеет большую власть, и в уезде все уважают его и трепещут. Решился, однако же, ответами своими поставить советника на должную точку приличия и потому отвечал:
– Господин ревизор заблагорассудил наградить меня местом, какое пожелаю я занять.
– Видно, Пахом у вас порядочно проказничает, что уже и места раздает, – сказал советник. – Какой он ревизор? Правда, у вас в уезде хоть нарочный приедет от нас, все ревизор. Какое же место ты бы желал получить? – спросил он, все посматривая на меня насмешливо.
– Председателем в палате хотел бы я быть, – отвечал я скоро и ясно.
Мой советник так и покатился со смеху. Хохотав долго, он начал меня шпынять, насмехался и над Пахомом Иванычем, что отыскал подобного гуся, и, наконец, спросил:
– С чего тебе вздумалось лезть прямо в председатели? Понимаешь ли эту важную должность?
– Должности не понимаю, – отвечал я свободно, – но постарался бы со временем попривыкнуть к ней. А желаю занять ее потому, что жалованье отличное.
– Вот то-то же, – отвечал он размышляя, – не ты первый и не будешь последний, что, не имея понятия об обязанности, ищут занять место по другим расчетам. Ох-ох-ох! Кто ты такой и имеешь ли что?
Я сказал о себе только, кто я, и, скрыв все происшествия со мною, объяснил, что не имею никаких способов к жизни и что без должности не могу себя содержать.
– Это другое дело, – сказал советник. – В таком случае я могу быть тебе полезен. Не хочешь ли быть квартальным?
– Желаю, – отвечал я решительно.
– Каков же переход? – говорил советник. – Из председателей в квартальные, а? Но ты мне нравишься за свое чистосердечие и прямоту. Ты будешь лихой полицейский офицер. Своего не выдумаешь, а приказанное исполнишь. Теперь иди, наведывайся ко мне всякий день. Я обещаю тебе выпросить у губернатора место квартального.
Я вышел от советника совсем в отличном расположении духа, нежели входил к нему. Ослепление меня оставило. Я увидел ясно, что место председателя навсегда ускользнуло от меня и вместо этой видной должности дают мне место какого-то квартального. И кто знает, что это за должность? Не она ли это, что мы, военные, называем хватайный? Увидим.
Примітки
Хватайный – квартальний, поліцейський чин, який наглядав за порядком у певній ділянці міста.
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 145 – 148.
