Начальная страница

МЫСЛЕННОЕ ДРЕВО

Мы делаем Украину – українською!

?

Глава вторая. О том, как я свел знакомства с соседями

Г. Ф. Квитка-Основьяненко

Утром, по долгу сыновнему, я на гробе родителей моих отслушал панихиду; потом в церкви молебен благодарный за освобождение от ига опекунского; пришел домой, где уже были все мои крестьяне с своими семействами. Каждый и каждая принесли мне что-нибудь из своих произведений на поклон, на новое хозяйство. Я потчевал старших и почетных из своих рук и приказал угощать всех сколько можно лучше. Всего было приготовлено вдоволь.

Когда же после обеда они пришли меня благодарить за хлеб и соль и спрашивали, как им быть, в такой ли тяжкой работе и изнурении, как и при опекуне, или я их чем помилую и облегчу, тут я объявил им, чтобы они эти дни работали все на себя, пока я дам свой распорядок (которого, правду сказать, я вовсе не знал и не мог придумать, как и взяться за него). Крестьяне, кланяясь, благодаря и величая меня, как благодетельного господина, разошлись в полном удовольствии.

Не имея никакой прислуги и даже человека, могущего все это устроить, я приказал старосте поискать кого-нибудь из матушкиных прежних людей, согнанных опекуном со двора, которые бы могли вступить опять в прислугу. К счастью, отыскались из стариков довольно порядочные лакеи, буфетчики и прочая необходимая прислуга.

В столовых, чайных и всякого рода необходимых в порядочном доме вещах, как и в белье, равно в отличных лошадях, нарядных экипажах, блестящей сбруе, не было недостатка: мой попечительный опекун всем тут обзавелся и унаследил было любезного своего зятика. Без всякого зазрения совести все это я признал своею собственностию: ведь куплено и заведено все это из доходов моего имения; где бы Макару Тимофеевичу Буйскому, мелкопоместному владельцу, иметь все это из своих доходов?

Итак, все это мое! И вот от армии прапорщик Петр Степанов сын Столбиков в несколько дней стал из ничего богатейшим помещиком, живет себе в великолепном доме, окружен толпою служителей, правда, отвыкший от своих должностей и еще худо обливреенных, но все у него по-барски!

Утешившись устройством дома, я грустил, что не с кем разделять моего удовольствия. Все люди обходились со мною с раболепством, никто с искренностью и свободою. К величайшему моему огорчению, бывших моих няни и дядьки я уже не застал в живых, и точно маялся в своем огромном доме. Наконец вспомнил о своей обязанности, и это меня развлекло.

Как новый помещик, вступивший во владение, я должен был познакомиться с соседями: для этого нужно мне было сделать им визиты и отрекомендоваться. И мы живали в свете, знаем приличия. Вот я выбрал красивую коляску, лихую четверню рыжих, с блестящею упряжью, и в один день, принарядясь в свой пехотный мундир, с отлично связанною треугольною низенькою и с короткими полями шляпою, пустился я по соседям. Не знавши, кто из них почетнее, я решился ехать прямо и в первый на пути помещичий дом заезжать по порядку.

При входе к хозяину я отпускал сочиненный мною комплимент: «От армии отставной прапорщик Петр Степанов сын Столбиков честь имею себя рекомендовать; прошу меня полюбить хотя для-ради близкого соседства и удостоить вашего знакомства и дружбы». Тут я, на всякий случай, делал масонские приветствия – и дело шло своим порядком. Кто не был масоном, тот не примечал моих знаков, а просвещенные отвечали по приличию, и у нас завязывался разговор.

Странную вещь заметил я в каждом доме, куда приезжал. Первоначальный прием мне всегда был холоден; но лишь узнавали, что я тот Столбиков, кому принадлежало близлежащее большое имение, тут все изменялось. Если хозяева были из молодых людей, тотчас советовали мне завести собачью охоту, предлагали свои знания в том, обещали руководствовать, выводили собак, описывали их достоинства, предлагали мне уступить их с выгодою, звали в отъезжие поля.

Другой обращался к лошадям, хвалил занятия ими, выгоды от завода их; тот уверял, что он отличный знаток в сельском хозяйстве; иные – в винокурении, селитроварении, овцеводстве, садоводстве и прочих предметах. Каждый предлагал свои услуги, свою деятельность, и все требовали от меня, на первый случай, только небольшого капитала и полной свободы распоряжать устройством и за то обещевали мне тмочисленные выгоды, так что, вверясь им с деньгами, чрез несколько лет я стану получать неимоверные доходы.

Когда же хозяева были семейные, то, узнав о моих достоинствах или имении, что все, как я заметил, равно было для них, тут матушка провозглашала:

– Где же дети? Сидорка! скажи барышням, чтобы вышли сюда.

И нежная мать обращалась ко мне с беспрестанными похвалами на счет своих дочерей: по ее словам, Катенька – первая музыкантша на клавикордах, Наташа мастерски поет и выделывает все трудные вариации, Матреша домоводка отличная, Ульянушка более склонна к скотским заводам. Батюшка же все вторил жене, уверяя, что каждая смыслит вообще и по сельскому хозяйству, и что в той деревне, которую-де мы предназначаем Ульянушке, Катеньке или о которой речь идет, она ведет уже всему все счеты и все у нее в порядке, и что в прошлом годе показано у нее на ее долю столько-то тысяч дохода.

Среди такого рода бесхитростных объяснений входят три, четыре, а иногда и до семи барышень. Повозмужалее с большим жеманством и явною застенчивостью, которую они видимо стараются победить, обседают меня и начинают говорить все о себе, о своих занятиях, привычках, чувствительности, до какой степени с ними делается дурнота, когда по батюшкиному приказанию кого из людей порют на конюшне, и другие тому подобные милые откровенности; а между тем музыкантша бьет без пощады по клавишам клавикордов, певица пищит на всю комнату модную песенку: «Кто мог любить так страстно, как я люблю тебя», – и при этом умильно взглядывает на меня и улыбается, а я таю; домоводка бегает из комнаты в комнату, суетится о завтраке, об обеде, предлагает мне все лучшее, расспрашивает, что я именно люблю, чтобы, когда в будущий раз я сделаю им честь своим посещением, меня угостить любимым блюдом.

Надобно и себе отдать справедливость: я любезничал со всеми одинаково и каждой строил равные комплименты; уезжая, был собою доволен и оставлял хозяев довольными мною, потому что они всеусерднейше просили жаловать меня к ним почаще.

В числе соседей я нашел несколько и родных мне. Дальние родственники принимали меня радушно, рассказывали о всех злоупотреблениях опекуна моего; радовались, что я избавился от него, советовали мне, как начать с ним дело и отыскивать все, похищенное им; от них я с трудом выезжал на другой или на третий день – так они меня ласками своими привязывали к себе.

Родные же в близкой степени до того, что после меня должны бы получить наследство, те думали только о славе и почестях. Пеняли мне очень, зачем я так рано вышел в отставку и в военное время: тут бы-де я мог отличиться, выслужиться в полковники и в отставку схватить чин бригадира, и на старости лет отдыхать со славою и с честью…

– А если бы меня убили в сражении? – возражал я.

– Ах, сколько бы чести это принесло нашей фамилии! – отвечали мне. – Вообрази, братец (или племянник), ты бы первый из наших пал за отечество на поле брани и был бы украшением нашей родословной, как единственный герой из нашей фамилии…

– Благодарю покорно за такую честь, которою бы я не наслаждался. Я лучше придумал: устроюсь в хозяйстве, женюсь…

– Сохрани тебя бог! – кричали мне на это ближайшие мои родные. – Истребись в тебе подобная постыдная мысль! Иди служить; устрой имение – и скорее в службу; коли же нет, знать тебя не хотим. Прощай! мы не обедаем дома.

И лихая моя рыжая четверня, несмотря не усталость после сорокаверстного переезда, снова запрягалась, и я отправлялся далее искать знакомства; был счастлив, если на дороге встречался мне хозяин, хотя одну дочь имеющий. Такие принимали меня всегда отлично.


Примітки

Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 129 – 132.