Глава девятая. В которой описывается необыкновенный обед,
бывший у губернатора
Г. Ф. Квитка-Основьяненко
После бывшего при дворе торжества в нашем наместничестве ожидали наград. Поручик правителя, или, как обыкновенно его называли, вице-губернатор, ожидал Владимирского креста в петлицу; председатели палат и других мест ожидали кто чинов, кто почетных табакерок; советники и асессоры палат, губернский и прочие прокуроры и их стряпчие – следующих чинов; заслуженный директор экономии – трехсот душ крестьян; словом, все были в приятном ожидании. Уже первый почтовый день должен был осуществить все надежды.
Накануне этого рокового дня, как теперь помню, второго-надесять июля, губернатор, окончив свои занятия, вечером ходил с супругою по зале; я стоял по обыкновению у дверей и слушал их разговор.
Между прочим, губернаторша уверяла мужа своего, что в наместничестве все до единого любят его, чрезвычайно довольны его управлением и что все вообще негодуют на разнесшуюся молву, что будто бы его скоро отставят. Надобно знать, что молва эта точно носилась, и ее поддерживал советник, не ладивший с губернатором. Он почти всем за тайну открывал, что послал на губернатора ужасный донос и – прибавлял он с самонадеянностью – «один из нас падет; может быть, и я».
Губернатор возражал жене своей, что это говорят оттого, что видят его на месте.
– А получи я, – говорил он, – отставку, как предсказывают и что очень может случиться, потому что должность губернатора так многосложна, что, быв исправным во всех частях, в одной из них можно ужасно прослужиться, тогда, мой друг, увидишь сама, как начнут со мной обращаться и что про меня мне же в глаза заговорят.
Губернаторша уверяла, что ей стряпчиха и асессорша уголовной палаты божились, что вся губерния ужасно его любит и все ему преданы. Уездная казначейша ручалась также за всех, что…
В эту минуту вошел губернский почтмейстер и подал губернатору партикулярное письмо, сказав, что сейчас из Петербурга с эстафетой получено.
Губернатор, прочитав, ужасно переменился в лице, потер себе лоб рукою, поблагодарил почтмейстера и отпустил его. Потом ходил по комнате все задумавшись; жена стояла у окна, примечала за каждым его движением и боялась помешать ему думать.
– Столбиков! – сказал он мне вдруг, остановясь. – Ступай ко всем без изъятия чиновникам в городе и проси всех их пожаловать ко мне завтра обедать. Возьми список и по нем, не пропуская никого, всех проси.
Жена подступила к нему и сказала:
– К чему это, друг мой? Приглашая всех, надобно угостить прилично, а я вовсе не приготовлялась…
– И не беспокойся ни о чем, – сказал он ей, – я тебе все расскажу. Ступай же, Столбиков! и спеши объехать всех: уж поздо, а чиновников много. Смотри, не прозевай кого по обычаю.
Я, схватив список, полетел по всем домам. Каждый приглашаемый удивлялся, что у губернатора обед в простой день, когда нет ни праздника, ни торжества. Многие догадывались, что как завтра почтовый день и губернатор надеется получить ленту, так, видно, расположен тут же и отпраздновать. Злой же на губернатора советник примолвил: «Да долго ли ему еще пиры задавать?» Впрочем, все без исключения объявили, что будут.
Утром я видел губернаторшу; она была в самом веселом духе, ходила везде проворно и, подходя часто к мужу, пеняла ему, что он так мрачен, когда надобно веселиться. Он в самом деле был необыкновенно смущен и на все ласки и вызовы жены его к веселью отвечал:
– Твоя веселость извинительна. Ты женщина и жена. Вас все подобное восхищает. Но мне очень тяжело…
Из всего этого я выводил свое заключение: конечно, дескать, его отставили против воли и по клевете советника. Он огорчается, а жена веселится, что поедет или в деревню, или в Петербург. Мое же дело останется уже без всякого движения.
Приходит обеденное время. Слуги суетятся, убирают большой стол лучшими приборами и, как обыкновенно бывает, пересуживают господ.
– Что это они затеяли? – говорит один другому, – экой пропастной стол, на 80 кувертов, а ведь на кухне-то всего-навсего готовят на восемь персон. Сама барыня, посоветовавшись с барином, так повару приказала. Спрашивай толку! Вот так-то они и во всем.
Вдруг губернатор, призвав меня, сказал:
– Ступай к почтмейстеру и скажи: когда придет почта, так чтоб не раздавали никому, а привезли все письма к чиновникам сюда… но я лучше напишу к нему, иначе ты все, по обычаю, перепутаешь.
Написавши записку, отдал мне, и я отвез ее к почтмейстеру. Тот, прочитавши, пожал плечами и сказал:
– Доложите его превосходительству, что все в точности будет исполнено. Чудно! – примолвил он. – Я ровно ничего здесь не понимаю!
«А я ровно все понимаю, – подумал я, выходя из почтовой конторы. – Как на тарелке видно, что губернатора отрешили, и он хочет, угостивши всех в последний раз, откланяться и уехать в деревню».
Начали гости съезжаться. Губернатор не выходит. Чиновники один с другим шушу-шушу. Слышны слова:
– Отставлен, что ли?
– А вот узнаем.
Иные подходят ко мне, как к самому ближайшему чиновнику, и с улыбкою спрашивают:
– Какую ленту получил губернатор?
– Не знаю-с.
– Какой чин дали губернатору, военный или статский?
– Не знаю-с, – и вздохну от огорчения, что, еще ничего не видя, а уже прежде кланявшиеся и в глаза раболепствовавшие губернатору начинают насмехаться над невзгодьем его; и вспомнил при этом презамысловатую картину, виденную мною в доме городничего: из людей в различных положениях составлены литеры, а из тех литер сведены слова, и вышла надпись: «Таков ныне свет».
Советник, недовольный губернатором, подошел к асессору уголовной палаты и сказал:
– Ведь чуфарится, обеды дает, а вот-вот почта решительное привезет. Да примечайте, вон им взысканный чиновник (указывая на меня), – видите, как печален: тот все знает.
Асессор с важностью отвечал:
– Да… конечно.
В другой стороне залы директор экономии подошел к вице-губернатору и сказал:
– Только помешали нашему предположению. А стерляди-то! животрепещущие, а?
А тот ему отвечал:
– Что же делать! Против воли и против чувств надобно покланяться пока…
В ответ ему и тот сказал: «пока», и, пожав друг другу руки, разошлись.
Как вошел губернатор скромно, запросто, во фраке, – все зашаркали, закланялись… ближайшие начали осведомляться о здоровье его превосходительства; а его превосходительство, не показывая никакого смущения, начал разговаривать с предстоящими и, видно, на обыкновенный свой лад, потому что заметно было у некоторых смущение при его вопросах.
К ссорящемуся с ним советнику губернатор подошел и с улыбочкою спросил: «Не беспокойно ли было вам в пути, и не тяготило ли вас что при возвращении?»
Надобно знать, что этот советник был откомандирован осмотреть главные дороги в наместничестве, и слышно, что он при сей верной оказии, с кого можно было, брал все, что под руку попало, и будто, возвращаясь, целые фуры привез с собою. Еще в то утро губернатор получил кой-какие о том сведения.
– Ничуть, ваше превосходительство! – отвечал советник свободно. – Я не тяготился этим поручением и с большим удовольствием воротился.
– Но вы проехали губернию еще только в одной стороне, а если бы кончили осмотр везде, конечно, больше бы удовольствия получили. – Так сказал ему губернатор и слово получили произнес значительно.
Но советник не смешался, а почти с дерзостью поспешил ему отвечать:
– Другую сторону я осмотрю, когда буду провожать из губернии (и отличил эти слова тем же тоном, как и губернатор слово получили) кого поважнее.
Губернатор, сказав ему:
– К чему такое беспокойство? – отошел к другим.
Вице-губернатор подошел к советнику, пожал ему руку и сказал:
– Браво!
Продолжая занимать гостей своих таким образом, губернатор все поглядывал на двери, как вот вошел почтмейстер и подал ему конверт. Губернатор принял спокойно и еще с усмешкою сказал:
– Вот и почта. Не будет ли каких новостей?
Всеобщее внимание обратилось на губернатора, без всякого движения читавшего бумагу. Вскоре он, обратись ко всем предстоящим, сказал:
– Ну, господа! должно вам объявить: я уже у вас не губернатор!..
Надобно было иметь, подобно Аргусу, сто глаз, чтобы заметить физиономии всех осьмидесяти человек, вдруг изменившиеся при этом объявлении! Иной поражен истинною горестию; у иного радость просияла на лице, у другого коварная, лобная улыбка; иной еще от радости не верил и, поглядывая на всех, как будто требовал подтверждения. Вице-губернатор с ужимкою начал кланяться; один из председателей задрожал, и холодный пот выступил у него на лице; советник-противник даже щелкнул пальцами от восторга… всех и не перепишешь.
Я сам невольно воскликнул: «Вот тебе и раз!» Мне стало грустно, тяжело, досадно, больно, и я согласился бы лучше, чтобы меня кто прибил, лишь бы это не случилось… О деле моем мне и на ум не приходило, но было грустно, что такому отличному губернатору не дали возможности продолжать исправлять губернию. Я даже всплакнул немного.
Губернатор стоял посреди общества и, поглядывая на всех, молчал, ожидая от кого-либо утешительного слова. Все молчали, переглядывались между собою, а иные стояли, потупив голову, как оглушенные.
Губернатор потом сказал:
– Меня это так поразило, что я прошу у вас позволения оставить вас на короткое время. Я буду к вам сейчас.
Сказав это, он пошел в свои комнаты.
Тут опять представилась новая декорация. Некоторые из поникших от печали распрямились, физиономии их просветлели, и радостная улыбка ознаменовалась ясно; услышалось шушуканье, полуслова, взрыв смеха… и вдруг все повалило к выходу.
Вице-губернатор, схватя за руку директора экономии, сказал:
– К чему уже унижаться? Роль отыграна. Поедем к откупщику обедать.
И директор экономии, сказав:
– Да, у него стерляди поважнее отставного губернатора, – похромал вместе с ним.
Я обогнал всех и стоял в передней, слушая, что говорили уходящие. Один спрашивал:
– Куда же мы это идем?
– Разумеется, искать обеда свободнее, – отвечали голоса.
– Прилично ли, господа? ведь мы званы.
– Так что же: неужели нам оставаться и слушать его заунывные песни?.. Прошло идолопоклонство!
Там раздавался голос:
– Эй, господа! вспомните старую хлеб-соль. У него всегда обеды славные и вина вдоволь. Живое оставляете, а мертвого ищете.
– Здравствующий откупщик лучше всякого губернатора. Откупщик звал казенную палату, достанет и на верхнюю расправу, – отвечали другие, и каждый, каждый уходил с каким-либо колким замечанием.
Советник же, ссорившийся с губернатором, торжествовал более всех. Он уже без всякого зазрения говорил, что это он ссадил его превосходительство, что благодарные чиновники должны ему воздвигнуть монумент за освобождение губернии от такого губернатора, что теперь-то он его прижмет и потребует, чтобы его превосходительство сего же дня очистил казенный дом – и много тому подобного говорили уходящие.
С большою грустью я вошел в опустевшую залу. В ней только и остались: губернский предводитель, председатели обеих палат и уголовного департамента верхнего земского суда, совестный судья, заседатель, о котором губернатор так много говорил, один советник палаты и два или три асессора, также палатских.
Развалины бывшего многолюдного собрания являли жалкий вид. Каждый из оставшихся стоял особо, погруженный в горестные мысли… вдруг дверь отворилась… вошел отставной губернатор и уже в полном мундире. Кажется, никто, кроме меня, не заметил, что у него шитье на мундире уже было не генерал-майорское, а генерал-поруческое. Войдя в залу и окинув ее глазами, он, при важном своем виде, не мог удержаться и, захохотав, сказал:
– Ах, как я отгадал!
Губернский предводитель скоро подошел к нему и начал говорить что-то очень хорошо: что, кроме того, как он был полезен губернии, как усердно очищал ее от недостойных чиновников и как удачно умел избирать достойнейших, дворянство, вновь рожденное чрез дарованные ему милости, имело в нем опытного руководителя, наставника в новой для него службе и ревностного защитника прав его; и потому изъявлял всеобщее сожаление, что губерния лишается такого начальника…
– Погодите, погодите! – сказал ему губернатор, обнимая его. – Вы увидите неожиданную развязку…
Председатель гражданской палаты подошел и начал что-то говорить в извинение ушедших.
Губернатор прервал его и сказал:
– Этот урок для вас. Не забывайте никогда сегодняшнего их поступка.
Потом, оборотясь к уголовному председателю, сказал:
– Простите меня великодушно: я вчера предположил, что вы будете в числе их… я краснею от подобной мысли!.. Но мы всегда ссорились с вами…
– Ваше превосходительство наставляли меня в моей должности, и если я возражал вам, так для того, чтобы более воспользоваться вашими советами. – Так отвечал ему председатель, и они дружески пожали друг другу руки.
– И совесть меня не оставила! – сказал губернатор совестному судье.
– Совесть является и без призыву, – отвечал судья, – но, быв призвана, тем более она не должна оставлять имеющего в ней надобность, хотя бы это было для одного только обеда. Но я вижу, что вы, не боясь упреков совести, надели на себя лишнее шитье, и сгораю от нетерпения знать скорее развязку. Конечно, вы не губернатор наш, вы это нам объявили, но обрадуйте скорее, не больше ли вы для нас?..
– Так точно, друзья мои! – сказал губернатор с большим чувством. – Служба моя удостоена монаршего внимания. Я генерал-поручик и, к большому моему удовольствию, не расстанусь с вами. Мне повелено в этой области быть правящим должность наместника…
Радостный крик заглушил дальнейшие слова его. Маленькое это общество благородных людей в полноте чувств своих забыло приличия, бросилось обнимать своего начальника, облеченного еще в большую власть, и искренние слезы омочили прекрасно сшитый, богатый генерал-поруческий мундир…
Я также не выдержал и, – право, ни от кого не научаемый, – подбежал к высокому своему начальнику и, не смея обнять его, целовал в полной радости руку его высокопревосходительства. Он заметил меня и – вот, истинно, не лгу! – изволил обнять меня и сказал:
– Спасибо, брат, за усердие! Я заметил твои искренние слезы.
Совестный судья первый начал говорить:
– Что почувствуют ушедшие, когда узнают!.. Против воли узнают совесть…
– Пора и их вывести из недоумения. Я получу полное удовлетворение, – сказал наместник, – они все остановлены у подъезда, и вы увидите новую картину. Столбиков! Сойди вниз и объяви господам, чтобы воротились выслушать высочайшие повеления, но не говори ни слова о бывшем здесь.
– Слушаю, ваше высокопревосходительство! – сказал я по-нашему, по-военному, громко, бодро, отрывисто и с полною радостию в душе и сердце.
Примітки
Партикулярное письмо – неофіційний лист.
Чуфариться – чванитися, пишатися, пишно вдягатися.
Аргус – у грецькій міфології стоокий велетень, охоронець царівни Іо. У переносному значенні – пильний і суворий наглядач.
Дворянство, вновь рожденное чрез дарованные ему милости. – йдеться про «Жалувану грамоту дворянству» (1785), якою царський уряд оформив і закріпив права і привілеї російського дворянства. Згідно з цим законом дворянам надавалося право володіти селянами, землею, засновувати фабрики й заводи. Дворяни звільнялися від особистих податей і обов’язкової військової служби; заборонялося піддавати їх тілесним карам.
Подається за виданням: Квітка-Основ’яненко Г.Ф. Зібрання творів у 7-ми томах. – К.: Наукова думка, 1980 р., т. 5, с. 160 – 166.
